Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Подписка на рассылку

Авторы

18.07.2015 17:45:00
«Как только я вспоминаю о том, что я русский, значит, где-то рядом агрессия, значит, мне об этом напомнили»

Одним из авторов вышедшего сборника «Час мужества: гражданская поэзия Донбасса 2014 – 2015 годов» стал поэт, режиссёр, драматург Юрий Юрченко. Год назад он вступил в народное ополчение, попал в плен к нацгвардии, где перенёс пытки и истязания. О том, что привело его на воюющий Донбасс, Юрий Юрченко рассказал в интервью «Русскому веку».

- Расскажите, как вы оказались в народном ополчении?

- Мне кажется, это очень органично и не могло быть иначе. Когда все это началось ещё с майдана, я даже внутренне почувствовал, что эта история пройдёт очень сильно через меня. Я знал, что мне этого не избежать. Я с такой тоской смотрел на всё это…

- Вы же были в этот момент во Франции?

- Я жил во Франции и прилетал сюда – мы репетировали спектакль. В общем, жил между Москвой и Парижем. И последний раз, когда я прилетел во Францию, я там ничего никому не сказал – ни жене, ни дочери, но я знал, что прилетел проститься. Никто не знал – ни друзья, никто. Я тихо ушёл, потому что боялся. Боялся, что меня начнут отговаривать и отговорят. Сейчас объясню. Со всем своим образованием, воспитанием, культурой, со всем нажитым опытом – ты знаешь, что есть какой-то крайний момент, во всяком случае у мужчины, когда ты должен забыть обо всём, как говорится, отодвинуть. Как например, интеллектуал, писатель, поэт Эренбург, который знает не понаслышке, что есть Томас Манн, и Гёте, и Вагнер, и Гофман. Но наступает момент, когда надо обо всём этом забыть и сказать: «убей немца!»

Иначе мы всегда себе объясним нашу трусость – мы просто будем объективно смотреть на вещи, пытаться подняться над ситуацией. А есть вещи, где объективность не то что невозможна, она противопоказана. Такие вещи, как любовь к человеку, к родине – они не могут не быть субъективны. Мне мой субъективизм дорог – я за него дорого заплатил и готов за него биться и отстаивать. Скажу, может быть, грубо: в повседневной жизни мне плевать на то, кто я и кто мои товарищи. Последнее, что я знаю о своих друзьях, - кто они по национальности. У нас компания в Литинституте была: бурят, кореец, еврей, украинка, русский. Как только я вспоминаю о том, что я русский, значит, где-то рядом агрессия. Значит, мне об этом напомнили.

Для меня Россия и Украина одинаковы – это моё отечество. Я родился в Одессе, вырос на Колыме. Я никогда не думал, кто я – украинец или русский. Я не бегаю по Украине и не кричу: это моё отечество. Я могу забывать об этом. Но мне напоминают. Когда начинают убивать детей и женщин, вот тут я вспоминаю, что это мои соотечественники.

- А что стало такой, может быть, последней каплей, повлиявшей на решение ехать?

- Вы знаете, несколько событий. Майдан, конечно же. Особенно, когда это смотришь на Западе. Я был в Амстердаме и смотрел эти события по телевизору. Показывают картинку правильную: стоит безоружный боец «Беркута», и его бьют цепями, жгут. А диктор в это время говорит: вот как правительственные войска расправляются с мирной демонстрацией. В Амстердаме выходили на улицы проукраинские люди с сине-жёлтыми флагами, говорили: «Путин – фашист». Я подошёл к ним и сказал: «ребята, я только что с Майдана, вы всё перепутали – фашизм там, они Бандеру реставрируют». И там был мой друг – актёр, который в голландском фильме играл Петра Первого. И он стоял с табличкой: «мне стыдно, что я русский». Я сказал ему: «Старик, ну представь, что Пётр Первый стоит в Голландии с такой табличкой… что ты делаешь?» Вот за кого действительно стыдно.

Следующим таким событием стала Одесса, где сожгли людей. После Одессы всё стало понятно. А последней точкой стало письмо человека, который поехал туда и погиб. В прощальном письме он пишет: «больше я не могу прятаться за семью, за детей, за работу. Там убивают людей, и я должен ехать». Он погиб в Донецком аэропорту. После этого я поехал.

- Но вы же поэт, то есть сугубо мирный человек….

- Да, у меня не было никакого военного опыта. Я поэт-лирик. Более того, в советское время в издательствах меня ругали за то, что я всё время пишу о любви, а гражданской поэзии у меня нет. Дескать, тему любви вы освоили, а с гражданственностью хуже.

Меня меньше всего волновало что-то кому-то доказать. Это только разборки с самим собой. Вот как ты будешь жить с этим дальше. Ты репетируешь что-то в Париже, приезжаешь на свой авторский вечер в Москву... А у людей с Донбасса, может, нет такой возможности, как у тебя - уехать в Париж или в Москве спрятаться. На них бомбы падают и их никто не спрашивает – хотят они этого или не хотят. И твои стихи ничего в этой ситуации не значат. Всё, что ты можешь – приехать к ним и попытаться хоть в какой-то степени быть им полезным.

Поэтому в первую же ночь, когда я приехал и записался в ополчение, у меня буквально выдохнулись стихи: «Зачем иду я умирать?». У меня было полное ощущение, что я погибну очень быстро (потом я заменил "умирать" на "воевать").

Поэтому я никому и не говорил о своём отъезде – боялся, что отговорят. Актриса мне звонит, с которой мы репетировали: «ты где?». «Я на Донбассе, в ополчении». «А когда же репетиции?» «После победы». И жена узнала, только когда я ей позвонил из Донецка. Позвонил по делу, сказал, что нужно срочно переводить текст на французский и выставлять информацию на сайт, который я открыл – Новороссия-инфо. Но она сразу включилась, сразу всё поняла. Она такая – француженка, но ополченка.

- Не сказала: как ты посмел?

- Ну что вы, мы бы с ней 20 лет не смогли прожить. Когда я попал в плен, и никто не знал, что со мной, французские журналисты брали у моей жены интервью. И она сказала, что полностью поддерживает меня, что иначе я бы не смог. Столько в её словах было достоинства и веры в меня. Мне потом говорили: какая у тебя жена замечательная. мне очень повезло с ней. Мне, вообще, везёт на людей. И ещё я просто слушаю себя и оказываюсь там, где нужно.

Когда мои знакомые узнали, что я в Славянске, мне тут же позвонили из Парижа, Израиля, Молдавии: «у меня там мама, бабушка, она одна, больная». И я носил лекарства, еду своим подопечным. Там ополченцы хоронили детей, потому что у людей не было средств и сил на это. С одной стороны, это страшно – сожжённый, разрушенный город, окружённый кольцами укреплений, с постоянным обстрелом с Карачуна. Но как это ни удивительно, я там дышал спокойно и был в ладу с собой – впервые за несколько месяцев.

- Юрий, какие люди были с вами рядом в ополчении? Кого вы там увидели?

- Прекрасные, красивые люди…Я там нашёл друзей. И многих из них очень быстро и потерял. Там достаточно один раз оказаться с человеком под миномётным обстрелом. Там людей видно - кто чего стоит, тем более Славянск маленький город.

Поэтому, когда я лежал в госпитале и пришёл Игорь Иванович Стрелков и вручил мне медаль «За оборону Славянска», мне это было очень дорого. Тем более, он снял её с себя – эту медаль номер 001. Я горд этим. Тем более, что именно за "Славянск". Это такой форпост России. Он был с этой целью и основан - когда-то ещё в исторические времена. И то, что медаль за оборону Славянска номер 001 получил поэт-лирик, в этом тоже есть очень глубокий смысл.

Вы спрашиваете про людей… Мой друг, которого я встретил там, написал: «Мне кажется, здесь собрались лучшие люди». И он был прав. Я не знаю, кем были раньше люди, которые оказались в ополчении Славянска. Может, у кого-то были проблемы с милицией. У меня тоже были проблемы с милицией в юности. Но они сделали свой выбор, хотя могли уйти. Этот выбор – быть с теми, кто беззащитен. Помогать им, спасать. И если что-то там и было, они искупили этим выбором всё.

Там были и ребята достаточно высокого уровня интеллекта. Разные люди. Но главное – там было братство. Совершенно юные – и девушки, и мужчины, которые могли совершенно спокойно погибнуть за товарища, о котором они ничего, кроме позывного, не знали.

Это большое счастье – хотя слово «счастье», возможно, неправильное, это же война, но я понимаю людей, которые вернулись с Великой Отечественной и потом вспоминали это как лучшие годы своей жизни. Всё было чище, понятнее, прозрачней. Когда всё суетное уходит, и ты знаешь, что с этим человеком ты можешь спокойно ночью пойти на чужую сторону.

Помню парня, он погиб в 21 год – ополченец из Иловайска. Рядом с ним, с убитым, лежала бумажка - из кармана выпала, а там список – «Мечты, желания, цели». «Купить собаку». Успел, купил – эта собака стояла над ним мёртвым... Ещё было: «не обижать Марину», «научиться прыгать с вышки», «сделать тату»…Но один пункт остался для меня неразгаданным, необъяснимым: «попрощаться с настоящими». Он знает, что в любой момент может погибнуть. А настоящие – это, видимо, те, кто рядом. Хотя об этих настоящих он может не знать ничего, кроме позывного.

- Вы же там попали в плен. Такая была ещё тяжёлая страница…

- Тяжёлая страница, да… Я про неё сейчас делаю сценарий художественного фильма. Но если бы этого не было, моё представление об этой войне было бы неполным. Если бы я был только с той стороны, я бы многого не увидел. Я знал, что на другой стороне фашисты, я видел их на Майдане. Укры, каратели, правосеки – такая безликая масса. А тут я увидел их лица, их глаза. Тоже разные люди. Кто изначально по сути каратель и садист. А кто понятно -задуренный. Лозунги вроде те же самые: «за свободу против фашистов». И слова вроде говорят правильные. Но кроме слов там есть факты и дела. Я там понял, что многие верят искренне, что они воюют с Россией. Почему? Это им нужно как наркотик. Потому что долго ты не можешь быть слепым. Ты не можешь обстреливать два с половиной месяца Славянск и не понимать, кого ты бьёшь. Славянск как на ладони, Карачун – удобная точка, с которой вели обстрел. Они стреляют не по военным. Целенаправленно всё это время уничтожается мирное население – детские сады, школы, больницы.

И это они не могут не видеть. И тогда ты понимаешь, что становишься убийцей. И в этом случае должен или уйти, дезертировать, за что посадят или расстреляют свои же, или убедить себя, что там все сепаратисты и ты воюешь с Россией. Независимо от возраста – дети, младенцы – все сепаратисты и продались Путину. И они же заявляют это на уровне депутатов, что за линией фронта нет мирных жителей, они все проголосовали за отделение. Ему надо убедить себя, что он воюет не с мирным населением и простыми шахтёрами, а с российской армией. Какая российская армия? Тысячи пленных и с той, и с другой стороны. И за всё это время они нашил якобы только десять российских десантников, с которыми всё время носятся. За всю войну только десять российских десантников, которые были почему-то и с паспортами, со всеми документами.

Я на одном маленьком участке в Иловайске увидел десятерых грузин, из них три полковника, один из которых был начальников разведки у Саакашвили. Я же не говорю, что мы с грузинской армией воюем. Что делают десять грузин в одном батальоне украинской армии? А сколько там поляков, немцев? Что же мы с немецкой армией воюем? Но присутствие русских там объяснимее, чем грузин. Потому что там убивают русских. А что делают там поляки, немцы, американцы? Своих братьев-сестёр пришли защищать?

Когда меня обменяли на троих военных нацгвардии, я был мешок костей – три поломанных ребра, нога – и меня обменяли на троих рослых, упитанных ребят. Они пожали мне руку ночью на украинском блок-посту – знали, что был обмен непростой, всё могло сорваться, они были в какой-то степени благодарны мне, я им. На следующий день один из них на пресс-конференции в Киеве рассказал журналистам, что их троих обменяли на группу российских военнослужащих. Вот так из ничего создаётся этот миф о российской армии. А вот они все «российские военнослужащие» – поэт-лирик из Франции.

- Ну если у нас такие поэты-лирики, России точно ничего не страшно!

- Когда я поехал на Донбасс, это было моё решение. Я разбирался с собой, со своей совестью. Но потом я увидел, что этот мой очень личный поступок вызвал неожиданно широкий резонанс. Я стал свои дневниковые, славянские записи выставлять в Фейсбуке, это стали перепечатывать новостные агентства. Я никогда не фотографировал, а там начал, и фотографии стали расходиться по всему миру. И вдруг совершенно незнакомые люди стали мне писать: спасибо, что вы там, потому что мы вам верим. И я увидел, что у меня своя война.

- Сколько дней вы пробыли в плену?

- Три недели, из них шесть суток в железном шкафу, где вместе со мной оказался ещё боец из ополчения – словак. Это был шкаф для инструментов, стоявший на школьном дворе и оказавшийся прямо в эпицентре артобстрелов с нашей стороны. Охранники уходили в убежище и ждали, когда в шкаф, где мы сидели, попадёт снаряд. Но всё мимо и мимо. А для нас-то каждый снаряд летит в нас. И после первой ночи я подумал, что организм человеческий не сможет такого внести. Но я не знал, что мне предстоит провести там шесть дней и ночей. А между этими бомбардировками бойцы нацгвардии срывали на нас зло за погибших и раненых. Понятно, что выбраться нельзя. Задача одна – умереть достойно. Вопрос непростой, потому что сломать можно всех. И желание выжить – опасное желание. Потому что оно может привести к таким последствиям, что потом жить не захочется. Не дать им увидеть свой страх, потому что для них главное – унизить, они от этого садистское удовольствие получают. Расслабляться нельзя ни на секунду.

Они всё время говорили: пленный тут живёт, пока он может заинтересовать информацией, всё остальное не имеет никакого значения. Они в окружении, им нет смысла держать пленных. Как ни странно, я только потом сообразил, что и мысли-то такой не было, чтобы выторговать для себя что-то. Было другое: понятно, что конец, но чтобы этот конец был как можно более достойным. Они мне говорили: вы слишком хорошо держитесь для простого военкора. А я им отвечал: я не простой военкор, я ещё и поэт! Нет-нет, вы агент, завербованный КГБ. Когда вы выехали за рубеж? Ещё в советское время? Жена – француженка? Ну всё понятно.

А там же не знаешь, где на мину нарвёшься. Тебе так ласково говорят: мы хотим тебя обменять, но надо же знать, с кем договариваться. Кому позвонить? Кто заинтересован в твоём обмене? Им надо вытащить какие-то номера, связи, чтобы зацепиться. На моих глазах парня так раскрутили – он и не заметил, как всех сдал.

- Вы сказали, что в какой-то момент поняли – это ваша война. И пытались по мере сил доносить правду об этих событиях до европейского общества. Тогда как в западных СМИ преобладает совсем другая картинка…

- Там глухая стена. И за это ответственны наши коллеги – западные журналисты, которые много лет формировали представление о России как о стране-агрессоре. Они врали, врут и будут врать. И за это их надо всех судить – Нюрнбергский процесс устраивать журналистам, потому что это они провоцируют эту войну. Я видел их там. Я видел их в Славянске, видел у «Боинга»: я был там через два часа после крушения самолёта – вместе с Андрюшей Стениным приехали туда в одной машине. Я видел, как они приезжали с заготовленными сценариями – им совершенно неинтересно, что там происходит. Только картинку заснять, чтобы было видно, что это оттуда. В ютьюбе есть где-то видео, где я гоняю французскую журналистку. Выходит из машины юная девушка, она ещё ничего не видит и начинает нести заготовленный текст: «тут сепаратисты всё уже подготовили, инсценировали, правды мы не узнаем». Я ей говорю по-французски: «что вы несёте? О какой инсценировке вы говорите? Оглянитесь – вы же ничего не видели». Она не ожидала такого и просто ринулась от меня. А её переводчица кинулась ко мне: «простите, вы неправильно поняли, она сейчас всё перепишет».

Я не раз видел такое же в Славянске, когда западные журналисты приезжали с заготовленными сценариями. Я наталкивался на стену: предлагал их свести с людьми, которые расскажут, что здесь происходит, а они на меня смотрят – ну оставьте ваш телефон. Вы что, из Парижа мне будете звонить? Я понимаю, что им не нужна эта правда.

- Есть надежда, что правда о происходящем на Донбассе всё-таки пробьёт себе дорогу?

- Если честно - надежды мало. Но все равно, надо правдупробивать, как можешь. Вот я сделал сценарий фильма, который начинается в Париже, а потом действие происходит на Донбассе. Еще один проект - театральный, связанный с Донбассом – мы также сейчас готовим и планируем показать его в Европе. Потому что на телевидение там всё перекрыто – не пробьёшься. И надо ходы искать с неожиданной стороны. Привезти, например, к ним спектакль о детях, убитых на Донбассе. Европа не подозревает, что там гибнут дети.
http://www.ruvek.ru/?module=articles&action=view&id=9810



Возврат к списку

Петров В.

Маслова Н.В., Антоненко Н.В., Клименкова Т.М., Ульянова М.В.

Антоненко Н. В., Клименкова Т. М., Набойченко О. В., Ульянова М. В.; науч. ред. Маслова Н.В. / Отделение ноосферного образования РАЕН

Антоненко Н.В., Ульянова М.В.

Шванева И.Н.

Маслов Д.А.

Милованова В.Д.

Куликова Н.Г.

Набойченко О.В.

Астафьев Б.А.

Маслова Н.В.

Мазурина Л.В.

Шеваль М.

Швецов А.А.

Качаева М.А.

Бородин В.Е.

Н.В. Маслова, В.В. Кожевникова, Н.Г. Куликова, Н.В. Антоненко, М.В. Ульянова, И.Г. Карелина, Т.Н. Дунаева, В.Д. Милованова, Л.В. Мазурина

А.И. Богосвятская

Маслова Н.В., Юркевич Е.В.

Маслова Н.В., Мазурина Л.В.


Новости 1 - 20 из 86
Начало | Пред. | 1 2 3 4 5 | След. | Конец Все


  
Система электронных платежей