Авторы

08.11.2014

Однажды я проснулась знаменитой. Буквально так и было: проснулась и узнала. Тем, кто этого никогда не испытал, скажу сразу — это прекрасно! А произошло это так.

Заканчивался тихий час, и сквозь сон я услышала голос вос​питательницы:

— Ребя-я-а-тки, вставайте, пора на полдник, — по​том Вера Степановна дошла до меня, потеребила мои волосы и ска​зала, — вставай, вставай, именинница, просыпайся...

Я открыла глаза, надела платье, носочки, тапочки и еще сонная, не ведая того, пошла в тапочках к славе. Целый день меня сегодня Вера Степановна хвалила, говорила, что я стала умница и молодец, поэтому я не удивилась, что она назвала меня именинницей. Но о дальнейшем я не подозревала.

За полдником, когда мы пили теплое молоко с печеньем, Ве​ра Степановна показала нам раскладную книжку-картинку. В этой книжке, которую воспитательницы называли «нашей газетой», рас​сказывалось о тех, кто сегодня был лучше всех. Пока мы спали, они рисовали картинки и придумывали рассказ о самом интересном событии в нашем саду и самом хорошем человеке за этот день. Вера Степановна раскрыла книжку и, ласково поглядывая на меня, сказала:

— Давайте, ребятки, заканчивайте полдник, Нина, допивай молоко, ну и что же, что пенки, они тоже полезные, Женя, я все вижу, не клади печенье в карман, дежурный Вова помогает тете Глаше собирать посуду... не беспокойся, Вова, без тебя читать не начнем... кто поел — молодец, Ляля, она опять первая! — кто поел, задвигает за собой стульчик и мы все идем в залу...

В зале мы расселись полукругом к Вере Степановне, она рас​крыла картонки и, заговорщицки поглядывая на нас, спросила:

— Кто у нас сегодня самый лучший? — выдержала паузу и, протянув руку в мою сторону, громко и празднично объявила, — Ляля Петрова!

Я сидела пунцовая от гордости. Все сорок глаз смотрели на меня. В них было уважение. Это была настоящая слава! Правда, всего один день, но каждый день, когда тебе пять лет, кажется очень длинным. Слава была в детском саду, но в пять лет твои ровесники — это целое общество, это весь мир, ты других не зна​ешь, о других не думаешь и восхищение этого общества — самая высокая награда. И потому значит, слава моя была настоящая. А восхождение к ней началось накануне.

Вчера за ужином нам дали морковную запеканку, при виде которой меня тут же начинает тошнить, и я ненавижу ее так, как ненавидят самого лютого врага. Я хотела подсунуть ее моему другу Вове, который ест все, но не успела, подошла Вера Степановна.

— Ляля, ты почему не ешь? Уже все заканчивают, а ты сидишь и думаешь.

— Я не люблю ее, не хочу.

— Ничего не знаю, если не съешь, не получишь печеное ябло​ко.

Это была неправда, Вера Степановна знает, что я не люблю вареную морковку, а печеные в сахарном сиропе яблоки наоборот люблю, а говорит, что ничего не знает. Я разозлилась на такой обман:

— Ну и не надо мне яблоко, а запеканку все равно не буду!

— Ах, ты еще и грубишь, — возмутилась Вера Степановна, — и, услышав опять мое «не буду и все!», тут же закончила наш кон​фликт, — ну тогда отправляйся в угол. — Она взяла меня за руку и повела в раздевалку — там у нас «угол» для провинившихся. Я еще больше разозлилась на Веру Степановну за такое вранье и заплакала от несправедливости. Через некоторое время в раздевалку пришла Вера Степановна и, увидев, что на ее вопрос, буду ли есть запеканку, я отрицательно и зло помотала головой, повер​нулась и ушла. Потом пришла опять:

— Ну, хорошо, я тебя прощаю, иди, ешь яблоко.

Я потрясла головой. Через некоторое время Вера Степановна принесла яблоко на блюдце:

— Посмотри, какое оно вкусное, румяное, иди, поешь, потом с ребятами поиграешь, они там поезд затеяли.

Через дверь я слышала хоровое гудение «ту-ту-ту-у-у», ри​тмичное топанье ногами, крики «поезд отправляется, просим пас​сажиров занять свои места», мне очень хотелось играть со все​ми, очень соблазняло яблоко, но обида была сильнее, и я, распухшая от слез, упрямо мотала головой и зло говорила одно и то же:

— Не хочу, не буду, ну и пусть играют, не хочу, и яблоко не хочу!

Тогда и Вера Степановна рассердилась окончательно:

— Ну, раз ты такая упрямая, отправляйся спать, больше я тебя уговаривать не буду, — и отвела меня в спальню.

Лежа в кровати, я слышала, как бегают и смеются ребята, и мне стало еще обидней. Вот и Вова со всеми играет, про меня за​был. Все живут хорошо и весело, а меня всегда ругают. Всегда я хуже всех и никто меня не любит. То ругают, что я долго ем кашу, когда уже и в столовой никого не осталось, а я все сижу, вожу ложкой по тарелке, не знаю, с какой стороны у меня рот, каждый раз думаю.

— О чем ты думаешь? — подойдет ко мне тетя Глаша, — все уже давно поели.

Никто меня, конечно, не спрашивал, о чем я думаю, это просто у взрослых присказка такая, а я думала, что им инте​ресно, о чем я думаю, поэтому охотно рассказывала.

— Я думаю, хорошо бы мама купила оранжевый абажур, — мечтательно улыбаюсь я.

Но тетя Глаша, боясь, что я заговорю ее, тут же перебивает:

— Ешь скорее, ничего не знаю, мне посуду убирать надо!

Или когда собираемся на прогулку, тоже подойдет ко мне:

— Ты что заснула, копуша, о чем ты думаешь?

— Я думаю про теремок, — грустно вздыхаю я, — зверюшек жалко.

— Зверюшек! Ты ребят пожалей, они аж взмокли, тебя дожидаючись!

То отругают, что на прогулке потерялась, потому что хожу медленно, да и не в ту сторону, куда остальная группа поворачивает.

— Ты видишь, куда все идут? — дернет меня за воротник Вера Степановна, — а ты куда отправилась?

— За кошкой, — отвечаю я, очнувшись.

— За какой кошкой? — закипает Вера Степановна.

— А здесь одна кошечка пошла, — отвечаю я, безмятежно улыбаясь, — такая хорошенькая, я хотела ее погладить.

— Горе ты мое, одно недоразумение! — закричит Вера Степановна и потащит к уходящим ребятам.

А то в лесу, когда летом на даче жили, никак меня найти не могли. Все волнуются, хором кричат:

— Ля-ля-Ля-ля-мы-ухо-дим!

— Сейчас, сейчас, — отвечаю я сама себе, а все сижу под кустиком, не могу оторваться от муравейника: очень мне интересно, как муравьи бегают, соломинки тащат. За это тоже попало.

Вот и зимой тоже было: на морозе лизнула я медную ручку у входной двери — очень она блестела на солнце, хотелось попробовать — язык у меня и прилип. Вера Степановна зовет меня со всеми играть, а я от двери отойти не могу, боюсь, что язык оторвется. Она подбежала ко мне и за воротник дернула:

— Ты что здесь делаешь? Что молчишь, язык проглотила?

А я ответить не могу, хотя язык во рту, но жжется, кровь идет. Она увидела, ахнула, опять отругала, потащила в санчасть.

И весной мне тоже попадало. Зашла я как-то за дом — посмотреть, что там происходит. А стало уже таять, с крыши капель льется. Я и встала под струю — представила, что это горный водопад, как на картинке видела. Вода льется мне на шапку, стекает за воротник, по рукавам, в валенки. А я ничего не замечаю, подставила лицо под струю — мечтаю. Прибежала Вера Степановна, всплеснула руками, замотала головой и отправила меня в группу:

— Три дня не будешь гулять, сиди, пока высохнешь!

А недавно собрались мы в Уголок Дурова, взяла меня Вера Степановна за руку, чтоб я при ней была, не потерялась. Тут и все, приноравливаясь ко мне, пошли медленно-медленно. Я-то мечтаю, как нас зверюшки встретят, а ребята на ходу засыпают. Из-за этого мы на спектакль опоздали, а мне опять досталось. И вчера отру​гала, что три часа одеваюсь, все ребята в шубах и валенках сто​ят, преют, головами в шапках крутят, потому что под шапками мокро, а я только рейтузы натягиваю.

— Ну что ты у нас такая копуша, Ляля, — тормошит меня Вера Степановна, — горе с тобой, да и только, давай поторапливайся!

Вот только и слышу: «копуша», да «копуша». И про морковную запеканку Вера Степановна сказала: не ем, потому что копуша, а ела бы ва​реную морковку, так и копушей не была бы. В общем, обиды накопи​лось полно, на Веру Степановну я разозлилась сильно, а себя жа​лко стало. Вот, думаю, умру, тогда все узнают, какая я хорошая. Будут потом меня жалеть, плакать, но уже поздно будет. Интерес​но, будет плакать Вера Степановна? Вера Степановна носит очки, за толстыми стеклами у нее большие, карие доб​рые глаза. Я представила ее лицо и поняла — будет. Ну и пусть, подумала я, так ей и надо, никого мне не жалко! Я стала вообра​жать, как все плачут, жалеют меня, и мне стало приятно. Потом представила, как я лежу под толстым слоем прозрачного льда и сквозь него вижу, как наверху сияют огни, ребята катаются на санках, играют в снежки, смех, музыка. А я тут, глубоко внизу, одна и всеми забытая, как сейчас. Мне стало одиноко и холодно, и так себя жалко, что опять полились слезы. А скоро Новый Год, елка, подарки, девочки нарядятся белочками, мальчики зайчиками, а Вова будет мед​ведем... Нет, не хочу умирать, передумала, не буду я их мучить, пожалею. Но что же сделать? Морковную запеканку я все равно есть не буду, но всем им докажу, никто меня больше копушей звать не будет. Думала, думала и придумала! У меня созрел план, и я спокойно заснула. Во сне я слышала, как Вера Степановна подходила ко мне, трогала лоб, укрывала одеялом.

И вот, сегодня утром, когда мы стали собираться на прогул​ку, я взяла из шкафчика все свои вещи и отошла в уголок, чтобы никто не видел. Процедура одевания зимой — длинная и сложная. Надо надеть много вещей и в определенной очередности. Сначала надо снять тапочки и носки, потом надеть колготы, потом надеть кофту и застегнуть ее на все пуговицы. Или, например, свитер, когда влезаешь в него головой, глазам становится темно, и ты никак не можешь найти, куда надо совать голову. Потом надеть толстые штаны, потом рейтузы, потом шерстяные носки, потом валенки, а валенки сунуть в галоши, потому что галоши стоят отдельно, чтобы просыхали валенки. Потом взять свои варежки на резинке, протянуть их из одного ру​кава в другой и не перепутать правую и левую варежку, потом надеть шубу, ее тоже надо застегнуть на четыре пуговицы, потом шапку и завязать под подбородком тесемки. Потом поднять у шубы воротник, взять шарф, подойти с ним к Вере Степановне и встать к ней спиной. Вера Степановна накидывает на тебя шарф и сзади завязывает узел. Теперь ты одета. Ну, разве может нормальный человек сделать это быстро? Я не могу. Я каждый раз забываю, что теперь нужно делать — мне это скучно, я мечтаю. А все мо​гут. Обычно Вера Степановна заканчивает всем завязывать шарфы, а я еще натягиваю рейтузы.

Но сегодня у Веры Степановна я была первой! Вера Степановна стала привычно завязывать шарф, вдруг быстро повернула к себе лицом и не поверила своим глазам — это была я! В шапке, шубе, валенках, рейтузах. Про галоши, почему их нет, я объяснила, что они мне жмут. От такой неожиданности, что я первая, Вера Степановна, наверное, растерялась, потому поверила и разрешила гулять без галош.

— Ребята, смотрите, наша Ляля сегодня оделась первой, какая молодец! А ну-ка, поторапливайтесь, копуши, Ляля сегодня всех обогнала!

Конечно, торжество я испытала. Но все же полностью насла​диться добытой мною победой пока еще не могла, потому что стою и жду самого главного момента. Вот сейчас все оденутся и надо идти на улицу, надо делать шаги, а как же я пойду? Ведь под шубой у меня только рейтузы, а в рейтузах между ног комом набиты все остальные вещи: кофта, варежки, штаны, шерстяные носки, чулки и… галоши. В этот момент они мне действительно сильно жали, и я не обманула Веру Степановну, но сделать шаг я уже не могу. И тогда я, мел​ко-мелко перебирая ногами, доковыляла до стены и стала по сте​не передвигаться к двери: как только откроют дверь, я уже на улице. Там, правда, еще ступеньки. Но и это дело разрешимое. В общей куче, когда будет много народу и все будут вылетать на улицу, я незаметно присяду и по ступенькам съеду. Так я и сде​лала. Но у крыльца застыла намертво. Вова звал меня играть в снежки, звали ребята, уговаривала Вера Степановна, но я гордо отказывалась: нет, мол, не хочу, мне и так нравится. А сама стою и думаю, как бы у меня не лопнула на рейтузах резинка, и тогда мой обман откроется. Вскоре опять подбежал Вова, стал тянуть меня за рукав — ребята лепили снежную бабу. А когда дер​нул, у меня из-под шубы выпал носовой платок. Я испугалась — вдруг Вова заметил. Смотрю на него украдкой: взбудораженный от игры он, кажется, ничего не заметил, не замечает даже и того, что из носа у него бегут две дорожки.

— Вова, ты потерял платок, — показываю я на снег рядом с собой.

—Нет, это не мой, — честно отказывается Вова. Платочек красивый, с розовой каемкой, мой любимый, но отступать нельзя.

— Нет, твой, — говорю я настойчиво. — Сопли текут у тебя, вот и платок твой! Давай я тебе нос вытру, — сказала я строго с интонацией Веры Степановны, — а то нос отморозишь.

Вова поднял платок, передал мне, я вытерла ему нос и вернула обратно — навсегда. Какой платочек, но ничего не поде​лаешь !

— Спасибо, — сказал Вова. — А я вчера в поезд не играл, тебя ждал. Пошли? — попросил Вова.

— Нет, Вова, — сказала я так же строго, хотя мне приятно было услышать и хотелось сказать «да», — я одна гулять буду, я буду думать.

И оставшись опять стоять столб столбом, поеживаясь от холода, я стала обдумывать, как жить дальше, как мне попасть в группу. И тут я почувствовала, что рейтузы под тяжестью за​пихнутых в них вещей начинают сползать на коленки.

— Вера Степановна, — со страху, что обнаружится мой обман, закричала я, — я по-маленькому хочу!

— Что ж ты об этом кричишь? Беги!

Я откинула полы шубы, схватилась руками за съезжающие рейтузы и неуклюже, но быстро заковыляла в группу. В раздевалке махом вывалила вещи в шкафчик и выбежала на улицу — теперь можно с Вовой и в снежки поиграть, и снежную бабу лепить. Легко стало, хорошо!

Когда вернулись с прогулки, я, конечно, и разделась первой. Вера Степановна снова меня похвалила, всем в пример поставила. Впервые в жизни меня хвалили, впервые в жизни я поняла, как это сладостно, когда тебе говорят такие слова, которые другим не говорят. Все самые лучшие слова — о тебе, тобой любуются, тобой восхищаются. Ты уже не такая, как все, ты единственная! Душа моя пела целый день. Но то, что ждало меня вечером, я не представляла.

И вот мы сидим вокруг Веры Степановны, и она в книжке про меня читает, какая я стала хорошая, послушная, научилась быстро одеваться. Какая я добрая и честнаянашла носовой платок, но не взяла его себе, а отдала хозяину, как я Вове вовремя помогла. 0ткуда она об этом, узнала, видела что ли? И картинку Вера Степановна стала всем показывать, а на картинке нарисовано, как я Вове вытираю нос, потому что у него в это время руки заняты: в одной он держит лопатку, а в другой снежок. Все картинку внимательно разглядывают, и мне она нравится, и Вове тоже, потому что там он нарисован в своей красной шапке с помпоном. И поэтому Вова тоже гордо всех оглядывает.

Я была невероятно счастлива! Если бы меня в этот момент спросили, что я выберу — шоколадку с клубничной начинкой или чтобы мне еще раз повторили эти слова из книжки, я бы легко отказалась от шоколадки, хотя ела ее только по праздникам. А эти слова мне хотелось все слушать и слушать, и хотелось оставить их при себе навсегда.

— Вера Степановна, подарите мне, пожалуйста, книжку, я хочу ее маме в субботу показать.

Но, по правде говоря, мне не столько хотелось показать маме, сколько как можно дольше насладиться самой. Обычно книжку после того, как прочитывали, прятали в шкаф, а на эти картинки наклеивали новые. Но видимо, я так нежно попросила, что Вера Степановна сразу согласилась. И мне показалось, что праздник сегодня был не только у меня, но и у Веры Степановны, потому что она тоже радовалась и веселилась, и тоже, как и я, всех гордо оглядывала как победительница. Потом все пошли играть, а мы сидели вместе с Вовой, любовались картинкой и по складам разбирали слова: «хо-ро-ший по-сту-пок…, по-слуш-на-я…, доб-ра-я де-воч-ка...» . Хорошо написано, приятно!

Чуть-чуть, конечно, я догадывалась, что слава моя не совсем заслуженная, но все же она была выстрадана честно: и с галошами, и постоять на морозе — не так-то просто. И потому я считала, что принадлежит она мне по праву. «Ну и что же, что я не умею быстро одеваться, — примерно так думала я, — зато меня похвали, а тех, кто умеет, не замечают. А хорошо бы завтра по-настоящему получилось», — помечтала я, но чувство мне подсказало, что этого никогда не будет, ни завтра, ни послезавтра... Мне стало неприятно об этом думать, и я опять принялась перечитывать слова: «ак-ку-рат-но и быс-тро...». Мне не хотелось думать про завтра, мне хотелось подольше покупаться в славе сегодня.

Вот тогда-то я и поняла, какое это сильное и сладкое чувство: казалось, я завоевала весь мир, и весь мир создан для того, чтобы меня любить. Как хорошо, что это можно узнать при жизни, и совсем не обязательно для этого умирать.

Москва, 1985 г.



Возврат к списку

Петров В.

Маслова Н.В., Антоненко Н.В., Клименкова Т.М., Ульянова М.В.

Антоненко Н. В., Клименкова Т. М., Набойченко О. В., Ульянова М. В.; науч. ред. Маслова Н.В. / Отделение ноосферного образования РАЕН

Антоненко Н.В., Ульянова М.В.

Шванева И.Н.

Маслов Д.А.

Милованова В.Д.

Куликова Н.Г.

Набойченко О.В.

Астафьев Б.А.

Маслова Н.В.

Мазурина Л.В.

Шеваль М.

Швецов А.А.

Качаева М.А.

Бородин В.Е.

Н.В. Маслова, В.В. Кожевникова, Н.Г. Куликова, Н.В. Антоненко, М.В. Ульянова, И.Г. Карелина, Т.Н. Дунаева, В.Д. Милованова, Л.В. Мазурина

А.И. Богосвятская

Маслова Н.В., Юркевич Е.В.

Маслова Н.В., Мазурина Л.В.


Новости 1 - 20 из 86
Начало | Пред. | 1 2 3 4 5 | След. | Конец Все


  
Система электронных платежей