Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Подписка на рассылку

Авторы

30.11.2013
Шесть лет не читал я ни сборников их, ни памфлетов, ни журналов, хотя редкая там статья не заострялась так­же и даже особенно против меня. Я работал в отдалении, не обязанный нигде, ни с кем из них встречаться, знако­миться, разговаривать. Занятый Узлами, я эти годы про­дремал все их нападки и всю их полемику. Уже загалдели всё печатное пространство, уже измазали меня в две дю­жины мазутных кистей, уже за меня в одной новоэмиг­рантской газете удивлялись: да что ж я вовсе не отбива­юсь? да меня не бьёт только ленивый, меня бить — легче нет, сношу все удары. Да можно узреть и такое гнёздыш­ко, где мечтали бы, чтоб я с ними сцепился, повысил бы им цену, а без этого хиреют на глазах, захлебнулись в соб­ственном яде. И если б касалось только меня, то без за­труднения прожил бы я так и ещё двенадцать, и умер бы, так и не прочтя, что ж они там понаписали.
      Но нет, облыгают — народ, лишённый гласности, права читать и права отвечать. Пришлось-таки взяться, непривычная, несоразмерная работа: доставать и читать эти «самосознания», «противостояния», «альтернати­вы», «новые правые», старые левые, и не везде даже син­таксический уровень. Вот сейчас в первый раз прочитал их, кончивши три Узла, — сразу посвежу и пишу.
 
   О ком я собрался тут — большей частью выехали, иные остались, одни были участники привилегированно­го коммунистического существования, а кто отведал и ла­герей. Объединяет их уже довольно длительное общест­венное движение, напряжённое к прошлому и будущему нашей страны, которое не имеет общего названия, но среди своих идеологических признаков чаще и охотнее всего выделяет «плюрализм». Следуя тому, называю и я их плюралистами.
      «Плюрализм» они считают как бы высшим дости­жением истории, высшим благом мысли и высшим каче­ством нынешней западной жизни. Принцип этот неред­ко формулируют: «как можно больше разных мне­ний», — и главное, чтобы никто серьёзно не настаивал на истинности своего.
      Однако может ли плюрализм фигурировать отдель­ным принципом, и притом среди высших? Странно, что­бы простое множественное число возвысилось в такой сан. Плюрализм может быть лишь напоминанием о мно­жестве форм, да, охотно признаем, — однако же цельного движения человечества? Во всех науках строгих, то есть опёртых на математику, — истина одна, и этот всеобщий естественный порядок никого не оскорбляет. Если исти­на вдруг двоится, как в некоторых областях новейшей физики, то это — оттоки одной реки, они друг друга лишь поддерживают и утверживают, так и понимается всеми. А множественность истин в общественных науках есть показатель нашего несовершенства, а вовсе не нашего из­быточного богатства, — и зачем из этого несовершенства делать культ «плюрализма»? Однажды, в отклик на мою
гарвардскую речь, было напечатано в «Вашингтон пост» такое письмо американца: «Трудно поверить, чтобы раз­нообразие само по себе было высшей целью человечест­ва. Уважение к разнообразию бессмысленно, если разно­образие не помогает нам достичь высшей цели».
      В той речи я как раз и говорил о множестве миров на Земле, не обязанных повторять единую стандартную колодку Запада, — то и есть плюрализм. Но наши «плюра­листы» сперва хотят обстрогать всех в эту единую колодку (так это уже — монизм?) — а внутри неё разрешить — мыс­лящим личностям? — «плюрализм».
      Да, разнообразие — это краски жизни, и мы их жаж­дем, и без того не мыслим. Но если разнообразие стано­вится высшим принципом, тогда невозможны никакие общечеловеческие ценности, а применять свои ценности при оценке чужих суждений есть невежество и насилие. Если не существует правоты и
неправоты — то какие удерживающие связи остаются на человеке? Если не существу­ет универсальной основы, то не может быть и морали. «Плюрализм» как принцип деградирует к равнодушию, к потере всякой глубины, растекается в релятивизм, в бессмыслицу, в плюрализм заблуждений и лжей. Остаёт­ся — кокетничать мнениями, ничего не высказывая убеж­дённо; и неприлично, когда кто-нибудь слишком уверен в своей правоте. Так люди и запутаются, как в лесу. Спел с гитарою Галич — и с тех пор сотни раз повторены и дек­ларативно выкрикнуты полюбившиеся слова:
                                              ...Не бойтесь пекла и ада,
                                                        А бойтесь единственно только того,
                                                        Кто скажет: «Я знаю, как надо».
      Чем и парализован нынешний западный мир: поте­рею различий между положениями истинными и ложны­ми, между несомненным Добром и несомненным Злом, центробежным разбродом, энтропией мысли — «поболь­ше разных, лишь бы разных!». Но сто мулов, тянущих в разные стороны, не производят никакого движения.
      А истина, а правда во всём мировом течении од­на — Божья, и все-то мы, кто и неосознанно, жаждем именно к ней приблизиться, прикоснуться. Многоразличие мнений имеет смысл, если прежде всего, сравнени­ем, искать свои ошибки и отказываться от них. Искать всё же — «как надо». Искать истинные взгляды на вещи, приближаться к Божьей истине, а не просто набирать как можно больше «разных».
      Однако я не настаиваю, что правильно выбрал тер­мин. Будем пользоваться им как рабочим. Зато — какое ду­ховное пиршество нас ждёт! Как изумимся мы сейчас бес­численным переливам плюралистической мысли, бес­крайнему спектру!
Увы, доглядясь: даже в иных западных странах сего­дня «плюрализм» остаётся скорее лишь лозунгом, чем де­лом. Современное западное образованное общество (а оно-то и диктует) — на самом деле мало терпимо, и да­же особенно — к общей критике себя, всё оно — в жёстком русле общепринятого направления; правда, для обузда­ния противящихся действует не дубиной, а клеветой и зажимом через финансовую власть. И — подите пробейтесь через клубок предвзятостей и перекосов в какой-нибудь сверкающей центральной американской газете.
      С удивлением видим, что таковы и первые крепну­щие шажки плюралистов наших: «Проповедывать демо­кратиям о вреде демократий — дело неблагодарное». Справедливо изволили заметить. Но — тоталитаризму о вреде тоталитаризма тем более не напроиоведуешься, тогда разрешите узнать, чем демократия вдумчивей и объективней? Странно, вот уже несколько лет ширяет крыльями на Западе наш ничем не стеснённый плюра­лизм (уж ни на кого не кивнёшь, что не дали «самовыразить­ся») — и где же вереница его освежающих спасительных от­крытий? Всего лишь несколько поверхностно-плёноч­ных, да ещё и наследованных, убеждений. И первейшее из них — о русской истории. Разумеется — «в целом», в са­мой общей сводке, а не в конкретном анализе.
      Когда я попал в Швейцарию и услышал от тамош­них радикалов (есть и там радикалы, а как же?), что «это у вас такой плохой социализм, а у нас будет хороший», — я изу­мился, но и снисходительно: сытые, неразвитые умы, вы ж ещё не испытали на себе всей этой мерзости! Но вот приезжают на Запад «живые свидетели» из СССР и — вме­сто распутывания западных предрассудков — вдруг начи­нают облыжно валить коммунизм на проклятую Россию и на проклятый русский народ. Тем усугубляя и западное ослепление, и западную незащищённость против комму­низма. И здесь-то и лежит вся растрава между нами.
      И поразительно: разные уровни развития, разные возрасты, разная самостоятельность мысли, а все — в еди­ную оглушающую дуду: против России! Как сговорились.
      «Марксистская опричнина — частный случай рос­сийской опричнины.» — «Сталинское варварство — пря­мое продолжение варварства России.» — «Царизм и ком­мунизм — один и тот же
противник.» — «Всё перешло в руки деспотизма не в 1917, а в 1689» (по другому вариан­ту—в 1564). — «Русский мессианизм под псевдонимом марксизма.» — «Разделение русской истории на дооктябрь­скую и послеоктябрьскую — под сомнением...» — «Комму­низм — идеологическая рационализация русской империалистической политики, — более универсальная, чем сла­вянофильство или православие.» — «Нет изменения в русской политике с 1917 года.» — «Преувеличенное отношение к октябрьскому перевороту: ...уничтожение пер­воначальной модели (революции), возврат русской исто­рии на круги своя.» — «Семена социализма погибли в рус­ской почве.» (Тут соглашусь: почва оказалась для социа­лизма крепенькая, пришлось киркой добавлять.) — «К а к до революции господствовало зло и подавлялось добро, т а к и после революции.» — «Между царизмом и советизмом прямая преемственность в угнетении», «качествен­ное сходство».
      Господа, опомнитесь! В своём недоброжелательст­ве к России какой же вздор вы несёте Западу? зачем же вы его дурачите? Не было в до-большевицкой России ЧК, не было Гулага, массового захвата невинных, ни системы всеобщей присяги лжи, проработок, отречений от роди­телей, наказаний за родство, люди свободно избирали вид занятий, и труд их был оплачен, городские жёны не работали, один отец кормил семью в 5 и 7 детей, жители свободно переезжали с места на место, и, самое доро­гое, — в эмиграцию тотчас, кто хотел, — и философ нам говорит, что тут качественное сходство?
      «Христианство — это путь, не испытанный Росси­ей.» — «Религиозность русского народа и в прошлом была сомнительной.» (Цитаты из разных, из разных, я чаще не указываю кто, однако на полях рукописи помечаю — кни­гу, журнал, страницу.) — «Русское православие столь же поверхностно, как и русский марксизм.» — «Религия, ко­торую как будто исповедует русский народ» (вернулись к Белинскому). — «Совесть... у нас постоянно находилась на положении пасынка.» (Прочистим уши: это о России? Да где же шире жило покаяние, и на людях? Или, при все­общем отвращении к судебной волоките, купеческая и ре­месленная деятельность по устному слову, а не по пись­менному договору, — много ли такого в Европе? Да даже это проникало и в государственные документы (Екатери­на, 1778): купцам платить налог 1% «с капитала, объяв­ленного по совести». Но в народные свойства не погружа­ется глаз их.) Даже: «духовная структура» русских унаследована от монголов, «она застойна, не способна к разви­тию и прогрессу» (понимать: унтерменши? безнадёжная раса?). — «Страна Иванов и Емель.» — «Грузин Сталин больше всех приближается к русскому идеалу.» — «Жан­дарм Европы Суворов, реакционер Кутузов» (протереть глаза: воскрес Покровский? так же учили в 20-е годы). И на каждом шагу у самых разных: «гениальный маркиз де Кюстин»... «великолепная книга маркиза де Кюстина» (это — хором, нашли себе достойного учителя-туриста, отчего тогда не Теофила Готье?). — «Была ли Россия тюрь­мой народов? У кого достанет совести это отрицать?» А у кого достало совести эту пропагандную мерзость по­вторять? У Шрагина.
     
С большой лёгкостью рассуждает он (они) о любом веке русской истории — то из XIII века, тут же держи из XVII, да откуда же такая эрудиция крылатая? Да разве можно хотя бы по русской истории знать все века уверен­но и равномерно? У меня вот, слабака, вся жизнь ушла на один 1917 год. А секрет прост, доглядитесь в сноски: Шрагин не затрудняет себя чтением источников, он ци­таты выдёргивает вторичные, из уже нахватанных кем-то обзоров, да всё ревдемократов или радикалов, а уж как они там отбирали? — совесть-то у нас, пишут, была пасы­нок. (Знаю, знаю я эту слабость, сам когда-то обжёгся на «Истории русской общественной мысли» Плеханова, та­кие же нахватанные цитаты приводил и я. Тому потоку, как понимали все умные люди, нашей Освобожденческой идеологии — очень легко поддаться, трудно сопротивиться. Встречалось это и у меня — и пока идёшь в направле­нии потока, с тем большей силой тебя уверенно поддер­живает слитное общество.) И Чернышевского цитирует нам целыми страницами, спасибо! С таким фундамен­том вот и выводят они «русский либерализм — от конца XIX века», даже не знают, откуда он пошёл и что он есть. Вот и узнаём: «идея "святой Руси"... предусматривает, что ответственность за всё плохое несём не мы с вами», — ну, откуда это притянуто? тогда и понятия греха не было в России?
    
С большой лёгкостью рассуждает он (они) о любом веке русской истории — то из XIII века, тут же держи из XVII, да откуда же такая эрудиция крылатая? Да разве можно хотя бы по русской истории знать все века уверен­но и равномерно? У меня вот, слабака, вся жизнь ушла на один 1917 год. А секрет прост, доглядитесь в сноски: Шрагин не затрудняет себя чтением источников, он ци­таты выдёргивает вторичные, из уже нахватанных кем-то обзоров, да всё ревдемократов или радикалов, а уж как они там отбирали? — совесть-то у нас, пишут, была пасы­нок. (Знаю, знаю я эту слабость, сам когда-то обжёгся на «Истории русской общественной мысли» Плеханова, та­кие же нахватанные цитаты приводил и я. Тому потоку, как понимали все умные люди, нашей Освобожденческой идеологии — очень легко поддаться, трудно сопротивиться. Встречалось это и у меня — и пока идёшь в направле­нии потока, с тем большей силой тебя уверенно поддер­живает слитное общество.) И Чернышевского цитирует нам целыми страницами, спасибо! С таким фундамен­том вот и выводят они «русский либерализм — от конца XIX века», даже не знают, откуда он пошёл и что он есть. Вот и узнаём: «идея "святой Руси"... предусматривает, что ответственность за всё плохое несём не мы с вами», — ну, откуда это притянуто? тогда и понятия греха не было в России?
      О самом народе: «Русские — сильный народ, только голова у них слабая», «умственная слабость». «Широкая русская натура Подонка.» И о России в целом: «Что это за девушка, которую все, кому не лень, насилуют?» А один глубокий их мыслитель открыл: все нации — существи­тельные, только «русский» — прилагательное! Так вы что, усмехается, сами себя за людей не считаете? Боже, как это проницательно! Только не подумал ни мыслитель, ни редактор журнала, что ведь «Пинский» и «Синяв­ский» — тоже прилагательные. Да ведь какой «учё­ный», — а то тоже прилагательное. (Эта мысль до того показалась им глубока, что в двух смежных номерах жур­нала приводят её от двух разных лиц, оба претендуют на авторство.)
Но были всё же у России и заслуги: «Россия отли­чается от азиатских обществ лишь тем, что сумела создать европейски мыслящую интеллигенцию». А уж «вина ин­теллигенции за удручающие события русской истории сильно преувеличена», хотя, правда, интеллигенция и «пыталась подменить прошлое и будущее России». Вот это — самокритично. Вот это — очень верно сегодня.
      В процессе глубокого плюралистического исследо­вания рождены и новые важные термины: не «славяно­фильство», а «монголофильство» (Амальрик). И — «тата­ро-мессианская Россия», «татарский мессианизм» (Янов). Термины настолько богатые и загадочные, что хоть объявляй конкурс на истолкование.
И как ни обтрагивают мёртвое тело старой России равнодушные пальцы наших исследователей — всё вот так, одно омерзение к ней. А потому — вперёд! к перспек­тиве! к Октябрьской революции!
      Рвут к Октябрю, объяснить нам скоренько и Ок­тябрь, — но я умоляю остановиться: а Февраль?? Разреши­те же хронологически: а что с Февралём?
      Вот удивительно! Столько отвращения к этой стра­не, такая решительность в суждениях, в осуждениях по­рочного народа — а слона-то и не приметили! Самая круп­ная революция XX века, взорвавшая Россию, а затем и весь мир, и так недалеко ходить по времени, это ж не Филофей с «Третьим Римом», и единственная истинная революция в России (ибо 1905 — только неудавшаяся рас­качка, а Октябрь — лёгкий переворот уже сдавшегося режима), — такая революция никем из наших оппонентов не упоминается, не то что уж не исследуется. Да почему же так?
      Да откровенно: нечего сказать. Трудно объяснить в благоприятном смысле для либералов, радикалов и ин­теллигенции. А во-вторых, не менее главное, снижу го­лос: не знают. Вот так, всё учили, до, и после, и вокруг, и XVI век, а Февраля — не знают. Отчасти потому, что и большевицкие пропагандисты и учащие профессора всегда спешили вперёд — к Октябрю и к интернациональ­ному счастью народов, освободившихся из российской тюрьмы. Отчасти — и сами промарщивают эти неприят­ные 8 месяцев, трудные к оправданию.
      А между тем, господа, вот тут-то и был взрыв! Вот тут-то и выхвачен бомбовый чёрный ров — а вы как легко облетаете его на крылышках.
      А я — взялся напомнить. Я годами копил, ко­пил — не цитаты из чьих-то обзоров, а самые первичные факты: в каком городе, на какой улице, в каком доме, в ка­кой день и в котором часу, и несколько сотен важнейших деятелей всех направлений, всех видов общественной жизни, и каждого жизнь осматривается, когда доходит до описания его действий, и повествование без главного ге­роя, ибо не бывает их в истории миллионных передвиже­ний. И начал из тех Узлов публиковать главы, обильные фактами и цитатами из жизни, сгущённый, объективный исторический материал, открытый для суждения всем, дюжина глав, страниц уже до 400, да петита.
      И что же? Вот поразительно! Обмолчали! Любую фразу моей публицистики (десятая часть написанного мной) — выворотили, обнюхали, истолковали, испровергли с десяти сторон. А эти главы — как не заметили. Отче­го же их перья не клюют вот это? Казалось бы: философу Шрагину с его искренней «тоской по истории» (пере­печатывает из книги в книгу, и как верно требует — помнить! вспоминать!) — вот бы и брать историю! разве­дать, оценить, указать на ошибки, раскритиковать, разнести вдрызг? Нет!.. Во-вторых, опять-таки: это не та доступная обзорная либеральная культура, нарастающая сама на се­бе слоями — вторично, третично, где уже до нас потрудились многие просвещённые умы, а мы только — хвать при­мер из XV века, хвать из XVIII, — а здесь труда много класть, и здесь потребно собственное вживание в обна­жённую историю, стать и ощутить себя в её трясении бес­помощным стебельком. Куда легче порассуждать «вооб­ще». Но и, во-первых, это всё — крайне неприятный мате­риал, идущий в противоречие с теориями и желаниями, непривлекательное знание. И — смолчали, обошли, как нет, как не было!
      Не все, отдадим справедливость. Профессор Эткинд, из самых пламенных плюралистов, окрикнул (это место и другие все заметили): зачем я в думском заседа­нии цитирую крайне правого Маркова 2-го? (А он держал там речь больше полутора часов, ему продляли, как же мне отобрать? я там не председатель. Значит — вычерк­нуть, переписать историю по оруэлловскому рецепту?) А главное, окрикнул: «Нет смысла задним числом устраи­вать суды над Милюковым или, скажем, Парвусом (над Сталиным — нужно, это вопрос иной)». А — почему иной? А как насчет Ленина? — не указал. И ещё один историк: «нас не интересует роль Парвуса в русской революции».
      Вот так так! Вот это «тоска по истории»! Да ведь и пишут: «что пользы расчёсывать язвы, и без того зудя­щие нестерпимо»?
      Ба! Так от демократических плюралистов я слышу то же самое, что слышал от коммунистических верзил с дубинами, когда прорвался «Иван Денисович» (не пус­кали меня дальше, к «Архипелагу»): не надо вспоминать! зачем ворошить прошлое? — это так больно, это сыпать соль на старые раны!
Так тем опаснее станет для нас Февраль в будущем, если его не вспоминать в прошлом. И тем легче будет за­бросать Россию в её новый роковой час — пустословием. Вам — не надо вспоминать? А нам — надо! — ибо мы не хо­тим повторения в России этого бушующего кабака, за 8 ме­сяцев развалившего страну. Мы предпочитаем ответст­венность перед её судьбой, человеческому существова­нию — не расхлябанную тряску, а устойчивость.
      О Семнадцатом годе потому и судят так невежест­венно и с такой лёгкостью, что года этого не представляют. (Кто дерзает и на фантастические выкладки, почти вроде марсианского десанта: а вдруг бы «черносотенцы взяли в свои руки»?..) Народную распущенность, возбуж­дённую еще до большевиков всеми образованскими под­стрекательствами Февраля, теперь изображают корен-но-народным прорывом векового классового гнева, для которого большевики оказались лишь послушными удобными выразителями.
      И поэтому заговорщицкий. октябрьский перево­рот? — «Бунт народа.» — «Лидеры октябрьского переворо­та скорее были ведомыми осуществителями массовых же­ланий (а лидеры Февраля — стало быть, не массо­вых? — А.С.). ...Они не порывали с народной почвой» (! — в Женевах, в бреде соцдемовских брошюр). «Как ре­волюция, так и её последствия — национальны.» (Да, това­рищи-господа, зачем же вы из Советского Союза уезжали? это можно всё и там открыто печатать.) «Взбунтовавший­ся народ руками ленинской партии свергнул интеллигент­скую демократию», — и барашкам-ленинцам реабилита­ция. И даже так рыдают: «развитие марксизма было при­остановлено Октябрьской революцией». И размышляет философ: «Октябрьская революция последовательно, не минуя ни одного пункта, опровергла все утверждения марксизма». (Например — марксову «науку восстания», за­хват банков, телеграфа, власти? диктатуру «авангарда», классовую борьбу? атеизм как стержень идеологии, сокру­шение «жандарма Европы»? — да многое...) «Октябрьский переворот — прорыв азиатской субстанции.» Но, в проти­воречие с этим, другой философ: «Пока старые большеви­ки не были истреблены — над ЦК и ЧК клубился дух демо­кратии». (Померанц. Попал бы ты к ним туда!)
      От октябрьского переворота мой обзор несколько разветвится: наши плюралисты стопроцентно единодуш­ны в осуждении старой России и в игнорировании Фев­раля — но с Октября разрешают себе различие оценок, правда не слишком пёстрое. От этого чтение их не так безнадёжно уныло, как я опасался; бывает написано сов­сем не зло, и не со злости.
Можно встретить такое: «Ленин прежде всего был гений, и нет сомнения в его субъективно честных намерениях... Обаяние его всё ещё сильно в России, перед ним всё ещё благоговеют и преклоняются». (Очень сер­дечно, узнаёте? Это Левитин-Краснов. Да это так общеиз­вестно, что и западным радиостанциям указано не крити­ковать Ленина, чтобы... не потерять аудиторию в СССР!) «Слово "советский" глубоко привилось в России и не вы­зывает у большинства населения отрицательных эмо­ций.» «Советская "нация" существует... Положительные идеалы "советскости"» (это — наследник коммунистическо­го вожака). «Коммунистический интернационализм — об­щемировое движение с общечеловеческими целями» (это — присоединившийся М.Михайлов) — а не какой-ни­будь «прорыв азиатской субстанции», да и приняли же большевики «самую разумную и умеренную эсеровскую программу» по земле (просто: отобрали всю землю госу­дарству и весь урожай). Правда, «правящая партия надру­галась над идеалами» (мне и самому неудобно, но это — Шрагин). — «Перерождалась и умирала сама пар­тия.» Той, в которую «я вступила радостно, давно нет в живых» (Р.Лерт). Позволительно поправить — что та самая, которая в Киеве 1918 года, вместе и с молодым ак­тивом, творила первые каннибальские убийства, а сего­дня — в Абиссинии, в Анголе. И хотя «не берусь ответить, почему произошло то, что произошло», но «отречения от моего прошлого никто не дождётся». Какая способ­ность к развитию! Дальше и «советское отношение к ли­тературе, к мысли — это вовсе не выражение советских идей», — так понять, что русская традиция, что ли? И, на­конец, отступая, отступая по ступенькам, всё ж упинаются, что советское правительство — не «самое гнусное» на планете. (Копелев. А отчего бы тогда не назвать, какое же гнусней?)
      Историю своего просветления и умственного обо­гащения плюралисты не скрывают: «новая интеллиген­ция» — от XX съезда КПСС. «В 1953 почти никто не созна­вал реальности.» (Совсем уж глупенькими народ пред­ставляют. Сознавали — десятки миллионов, да уже полегли, или языки закусили. «Не сознавали» — кто был на элитар­ном содержании.) А потом «у интеллектуалов будто пала катаракта с глаз». «Только тогда у них открылись глаза на колоссальные преступления прошлого» (Синявский). И как не стыдно такое печатать? Кому «открыл глаза XX съезд» — вот это и есть рабы: о миллионных пре­ступлениях им должны открыть сами палачи, иначе они не догадываются.
      Да Михайлов-то, издали глядя, раньше их всех и от­крыл: «Что во всём виновата марксистско-ленинская иде­ология — не выдерживает никакой критики... Идеология ничего не определяла». Когда уничтожают целые классы по 20 миллионов человек — это оказывается всего лишь «жажда
власти». «И борьба с религией ведётся не из-за идеологии, а из-за власти», — без уничтожения верующих какая же нынче власть может устоять? «Идеология никог­да — (и в коминтерновские времена) — не определяла внешней политики Кремля»! Ну, а из «жажды власти» и американские политики погрызывают друг другу глот­ку, так что это всё понятно, близко, обыденно, и бояться Западу нечего. Да идеологию «мировой революции или построения социализма» наш автор называет «передо­вой», её-то тем более нечего бояться.
      Наиболее изо всех раздумчивый Шрагин настойчи­во убеждает нас: «дело не в марксистской идеологии, а в нас самих». О да, конечно, в высшем смысле — в нас са­мих, да! Во всяком грехе, которому мы поддаёмся, напри­мер сотрудничаем на марксистских кафедрах, прежде всего виноваты мы сами. И в том, что сегодня человече­ство на 50% уже проглочено коммунизмом, на 35% туда ползёт, а на 15% шатается, — виноваты сами эти 50, и эти 35, и даже те 15. Но почему уж так вовсе «не в идеоло­гии»? Если мы умираем от яда, хотя бы и добровольно вы­питого, — хил наш организм, что не мог сопротивиться, — но яд всё-таки был?
      Итак, что же мы получили в результате величайше­го исторического и т.д. интернационального (межнацио­нального) акта? Ну конечно же — «то, что у нас называют социализмом», — «это государственный капитализм». — «Го, что зовётся у нас социализмом, есть типически-ази­атское — и русское в том числе — порождение.» — «У вну­треннего строя СССР ничего общего с социализмом нет», «когда-то начали строить совсем другое общество» (пожить бы тебе в том военном коммунизме, когда баржами топи­ли, да расстреливали крымских жителей через одно­го). — «В России коммунизм в прошлом» (да сбудется это как пророчество!), Сталин-де погубил и убил истинный коммунизм, — размазывает Чалидзе самое затасканное представление о Сталине, какое на Западе мызгают уже четверть века — с XX съезда, когда у всех у них «катаракта пала». (И американская радиостанция с дрожью в голосе спешит передать эту новинку в СССР. )
      Никто из плюралистов не взялся нам нарисовать подробное историческое полотно, как это коммунизм хо­тел утвердиться, да не вышло на русском болоте. Но дают нам некоторые бесценные детали. «Ведь не угрожали же тем, кто именовал бы (города и улицы) по-прежнему, ни аресты, ни расстрелы, ни даже увольнения с работы.» (Это в подлом контексте выражено, что быдло русский народ сам не хотел постоять за своё прошлое.) О, корот­ка же память! О, ещё как грозило! Промолвили бы вы «Тверь» или «Нижний Новгород» — где бы вы были? Мой Тверитинов погиб на этом, и случай подлинный. А и за уличный вопрос «где Таганрогский проспект?» вместо «Будённовского» — вели вас в милицию тотчас, и неизве­стно с возвратом ли. — «Враждебность интеллигентской и народной психологии в терроре 30-х и 40-х го­дов.» — «Не случайно жертвы партийных чисток получают название "врагов народа".» — «Вина русской интеллиген­ции перед самой собою» (а не перед народом). — «Интел­лигенция не была информирована, разделена взаимным недоверием и страхом» (как будто масса была информи­рована и не разделена тем же), и не из советской интел­лигенции состоял «контингент давителей», — да побыва­ли, побывали, и в прокуратурах, и в ЧК. (Особенно когда «над ЧК клубилась демократия».) А — среди пылающих партийных, комсомольских активистов и доносчиков 20-х и 30-х годов? «Представляют большевизм естествен­ным порождением интеллигенции, однако это неверно.» (Однако это уже некрасиво, это как в 1937 отречься от осуждённого брата. Все ревдемы все революционные го­ды никогда не оклеветывали так большевиков: верно чув­ствовали их частью себя, из-за того и бороться с ними не умели.) А — кто ж они, большевики? — да «всё равно что черносотенцы». — А всё это раскулачивание, 15 миллио­нов жизней, против чего интеллигенция никогда не про­тестовала, а кто и тёк в деревню в городских бригадах-от­рядах, и можно бы теперь хоть покраснеть? — нет! — это «крестьяне сами увлеклись собственным раскулачивани­ем». (Ахнешь! И это нашлёпал уважаемый дисси­дент.) — «Колхозы — чисто русская форма.» (Смотри её во всех веках: план посева из города, бригады, палочки тру­додней, ночная стрижка колосков.) — «Лишь русские и китайцы могут находить этот социальный порядок ес­тественным.»
      То есть «природное» вечное «русское рабство», о котором уже столько нагужено.
      А плюралисты — не рабы, нет! Но и не подпольщи­ки, и не повстанцы, они согласны были и на эту власть и на эту конституцию — только чтоб она «честно выпол­нялась». Это не один только приём диссидентов был — «соблюдайте ваши законы!» (впрочем, это добавляло им и мужества стояния). Те писали так в СССР и пишут в эмиграции: «У правозащитников не было цели устано­вить в Советском Союзе другой политический строй или хотя бы определённо изменить тот строй, который су­ществует». Они никак не схожи ни с бойцами белого дви­жения (из того «рабского народа»), ни с крестьянами-партизанами 1918—1922, ни с донскими и уральскими казаками (всё из тех же «рабов»), ни с Союзом защиты родины и свободы в московском подпольи, ни с ярослав­скими и ижевскими повстанцами, ни с «кубанскими сабо­тажниками», — а это всё наша сторона. В моём «Иване Денисовиче» XX съезд и не ночевал, повесть досягала не «нарушений советской законности», а самого коммунис­тического режима. На нашей стороне не знали мудрости
Померанца, что не надо бороться с окрепшим злом: мол, через 200 лет оно само изведётся; что коммунистическо­му перевороту в Индонезии не следовало противосто­ять, ибо это «вызвало резню». Так и нашей Гражданской не следовало затевать? — а сразу сдаться переворотчикам? «Пусть Провидение позаботится, как спасти то, что ещё можно спасти.» Против безжалостной силы, которая сегодня обливает жёлтым дождём лаосцев и афган­цев, накопила атомные ракеты на Европу, — не надо бо­роться? Конечно, живя в Советском Союзе, очень преду­смотрительно так выражаться. Но ведь это и искреннее убеждение многих плюралистов, что коммунизм — не зло.
      А мы, воюй не воюй, — всё равно «рабы». И — «ре­волюция в России осталась национальным делом».
      Так — заканчивается «тоска по истории». Так — мерк­нут волшебные переливы плюрализма. Увы, увы, где-то на свете он есть, да что-то нашим не достижим.
      Так — не надолго и не далеко разветвлялись тече­ния плюрализма, вот они снова все плотно текут прове­ренным руслом. — «Это растление человеческих душ не содержит в себе ничего специфически коммунистическо­го.» — «Русский социализм вылился в формы, специфич­ные для данного народа.» — «Сталин возможен был только потому, что русскому человеку нужен был новый царь-Бог.» — «Из-под коммунистической маски — традицион­ная российская государственность», советское общество «приобрело структурные очертания Московского царст­ва». — «Хитрый татарский механизм.» — Большевицкое «обоготворение техники — это трансформированное суе­верие крестьянского православия». — «Россия строила своё народное государство» — и получила, что хотела: партия и народ едины, власть общенародна, держится на­родом, — это мы и в «Правде» читаем, это и общий глав­ный пункт плюралистов, об этом и все рефрены постоян­но раздражённого Зиновьева.
      В какую же плоскость сплющил сам себя этот плю­рализм: ненависть к России — и только.
      Таким единым руслом потекли, что в десятке их главных книг даже не встретишь названия «СССР», толь­ко пишут «Россия, Россия», можно подумать, что от ду­шевного чувства. И даже чем явнее речь идёт об СССР — тем с большей сладостью выписывают: нынеш­няя «Россия делает достаточно гадостей, а в будущем мо­жет их наделать и ещё больше». А всё ж иногда и пому­чит научная добросовестность: ну Россия ладно, Россия или там «Советский Союз — это терминологический трюк», — а как же остальные 30 стран под коммунизмом? - они тоже «в структурных очертаниях Московского царства»? И тут, кто пофилософичней, находит мудрый ответ: «К русскому варианту вообще склонны отсталые страны, не имеющие опыта демократического разви­тия». Вот это называется утешил, подбодрил! Так таких стран на земле и есть 85%, так что «хитрый татаро-месси­анский механизм» обеспечен. А в оставшихся 15% был бы социализм самый замечательный! — да только их рань­ше проглотят.
      Худ же прогноз.
      Прогнозы? В будущем «тоталитаризм может даже отбросить атеизм». (М.Михайлов. Жди-пожди, кто ж от своего фундамента откажется? Да никого озверённее не ненавидели хоть Маркс, хоть Ленин — как Бога.) — В осво­бождении от тоталитаризма «национальное возрожде­ние совершенно ни при чём». — «В качестве обществен­ного человека русский человек останется навсегда ра­бом» (Синявский). — Программы будущего? «Есть все основания надеяться, что повторится Февраль и повто­рятся свободные выборы в Учредительное Собра­ние — (будто то были выборы) — и никакие враги плюра­листического строя не смогут его разогнать.» — Одни предполагают, что обойдётся без революции (неясно, от­куда тогда Февраль), другие (Плющ) откровенно жаждут революции, которая изменит «и политическую сферу, и экономику». Кто видит лучшим выходом — «как предло­жил Ленин»! — избрать в нынешний ЦК «сто простых ра­бочих» — (непонятно, почему Ленин при власти сам же их и не избрал) — можно и нужно инженеров и учёных, но не ото всего населения, а от крупнейших предприя­тий, институтов, и, разумеется, чтобы все они были чле­нами партии, — и так СССР, простите, Россия, будет спа­сён. Дело в том, что «для великого и образованного наро­да все дороги ведут к демократии, притом основанной на социалистических идеалах». У народа нет навыков демо­кратии? — неважно, но «есть потребность в ней». Один (Янов) заносится и на более решительный проект: пред­лагает внутри переходной России между спорящими группировками или классами установить западный, видимо военный (?), арбитраж. Есть и так: «Обязательно должно сохраняться государственное планирование, пока мы не перейдём к коммунизму» (курсив мой). Спасибо!
      А вот — закружившийся планетарист. Он вообще отказывается решать будущее в пределах одной страны: «не будет даже полутора лет и ни для одного народа спо­койной жизни, посвященной только внутренним зада­чам». (Упаси нас Бог от такого будущего! и жить не надо.) Идёт «подготовление человечества к общемировому объ­единению», «путь планетаризации человечества необра­тим», «так называемое "национальное самосознание"», «никаких национальных государств вообще в мире не бу­дет», — а будет общемировое правительство?
Страшная картина. Грандиозный нынешний кабак ООН, безответственный, на пристрастных голосованиях, не способный ни на какой конструктивный шаг и за 40 лет не решивший ни одной серьёзной задачи, — да наделить его кроме парламентарных прав ещё и исполнительными? Если даже в малых странах, где всё обозримо, то и дело от­крываются коррупции, скандалы, — то кто ж докричится мировому зевлу о нуждах своего отдалённого края? Всё бу­дет — в чужих, равнодушных, а то и нечестных руках. Это уже — конец жизни на Земле. Если серьёзно уважать «швей­царский» принцип, что местное управление должно быть сильнее центрального, то в этой иерархии что остаётся всемирному правительству? Ноль. Тогда — и зачем оно?
      Но — снова же об интеллигенции. Дело в том, что интеллигенция «самим фактом своего существования ут­верждает права личности» — и «именно поэтому всегда была и остаётся чужда народу»... Да и вообще: «протест их индивидуален, они никого не хотят вести за собой». И даже: «Вести за собою массы могут лишь демагоги, вы­брасывающие "народу" вовсе не те лозунги, которые на­мерены осуществить». Вот те раз. А как же тогда с ценно­стью демократии, и из чего состоят демократические вы­боры? Да не волнуйтесь, успокаивает нас запредельный демократ: даже «самые обманчивые, демагогические, подкупные выборы в каком-нибудь американском шта­те—в моральном, этическом, духовном и христианском смысле несравнимо выше всей (курсив автора) многовековой истории русского самодержавия». Потому что «идео­логия демократического общества определяема стремле­нием к Богу»... (И тот же самый автор убеждал нас, что марксистско-ленинская идеология ни в чём не виновата, ибо «идеология ничего не определяла».) А например, «вполне законно сомневаться, что монополия католичес­кой церкви в Польше была бы намного лучше, чем моно­полия коммунистической партии». И вот: «Террористы появляются только там, где в самом деле под видом демо­кратии скрывается какая-либо форма неравенства перед законом, а значит и скрытый авторитаризм». А так как террористы кишат более всего в Западной Европе — то и...? Разбирайтесь сами.
      Всё говоримое тут о плюралистах отнюдь не отно­сится к основной массе третьей, еврейской, эмиграции в Штаты. В их газетах на русском языке круг авторов, а значит и читателей, далеко обогнал наших плюралис­тов в понимании Запада. Они — всё яснее видят язвы Америки и всё отчётливей о них говорят. Приехав в эту страну, эти люди хотели бы прежде всего не теоретизи­ровать о демократии, а видеть тут элементарный госу­дарственный порядок. Но тем вопиюще обнажается тыл плюралистов, в котором они были уверены! И теперь они публично жалуются на еврейскую эмиграцию, что та находит американские свободы избыточными до опасности. Нельзя без улыбки читать жалобы Шрагина, его возмущение трезвыми пожеланиями новой эмигра­ции: ограничить вмешательство общественного мнения в дела правительства; усилить административную власть за счёт парламентаризма; укрепить секретность государственных военных тайн; наказывать за пропа­ганду коммунизма; освободить полицию от чрезмерных законнических пут; облегчить судопроизводство, при явной виновности преступника, от гомерического адвокатского формализма; перестать твердить про пра­ва человека, а сделать упор на его обязанностях; воспи­тывать патриотическое сознание у молодёжи (караул! что это делается? куда мы попали??); запретить порно­графию; усилить сексуальный контроль; искоренить наркотики из молодёжного употребления; и ещё о многом подобном — о гибели школы, о моральной гибели детей. Но это идёт в полный развал идей высочайшего и широчайшего демократизма, с которыми наши плюра­листы приехали из Москвы! Они-то привезли, что «Аме­рика через Вотергейт очищалась от грязи вьетнамской войны», а тут — отчаяние: «большинство эмигрантов на­строены антидемократически», «антидемократическое настроение как единственно возможное...», «почему среди выходцев из Советского Союза антидемократы берут верх?». Увы, и ещё я должен отличить: иные авто­ры эмигрантских еврейских газет и журналов не скры­вают, что навек пронзены русской культурой, литерату­рой, и нападки на Россию в целом у них заметно реже, они открыли в себе глубину сродства с Россией, какой раньше не предполагали. Не то плюралисты. «Выбрав свободу», они спешат выплеснуть в океан самовыраже­ния, что русские — со всей их культурой — рабы, и на­всегда рабами останутся.
      Комично печальное впечатление от того, как плю­ралисты несут и слагают свои жалобы и надежды к сто­пам Запада, ослеплённо не видя, что Запад сам себя уже не способен защитить.
      Кто активнее, кто менее, они спешат преподнести Западу свои советы, как держаться относительно комму­низма. Но вместо ожидаемого плюралистического спект­ра мы и тут встречаем довольно унылое однообразие. Мы уже видели, что по их оценкам либо не коммунизм вино­ват в том, что делается в СССР, либо даже это вообще не коммунизм. — «Борются против коммунизма и тем расхо­дуют силы впустую.» Чёрную и опасную работу — снова, и впредь, и вечно выстаивать против живого коммуниз­ма — они оставляют другим. Себе они видят более акту­альные задачи. — «Логически невозможно доказать, что русский вариант коммунизма единственно возмо­жен.» — «Кто знает, возможен и бархатный коммунизм?» «Чего нам бояться? Зачем рисовать грандиозный
образ мирового зла? ... Они тоже начинали с борьбы за добро.» (Померанц. И даже я бы добавил: во скольких странах прямо сегодня на наших глазах начинают с борьбы за до­бро при помощи автоматов и ракет.) А вот европейские марксистские компартии — это «грозная опасность Со­ветскому Союзу». — «Мне не хочется встречать анафемой первые шаги еврокоммунизма.» «Такое важное явление, как еврокоммунизм.» (А меж тем — он уже и испарился.)
Еврокоммунизм — надежда, а угроза — это русская «националистическая банда», которая всё уже пригото­вила, чтобы сменить Брежнева в СССР. И когда касается этого — ещё острее сужается весь ожидаемый спектр плю­рализма. «Проблема национализма» — любимейшая для их изданий, и даже когда вот сейчас собрались в Бостоне на литературную вроде бы конференцию — то сразу же и сбились на проблему «национализма». И — одиноко, и — осуждаемо прозвучали отдельные голоса (да и совсем не тех философов, кем наполнена эта глава), что, может быть, этот пресловутый «национализм» — попытаться бы понять? и даже войти с ним в союз? Нет! нет! — отрезали вершители, выступая и по дважды. И — восстановили то единомыслие, какое беспомешно течёт все эти годы по их плюралистическим каналам и в западные уши. Не дать, не дать русским очнуться к национальному со­знанию!    
Где Западу разобраться? Почему ему не верить — ес­ли сами русские предупреждают: будет «православный фа­шизм»! «Крест над тюрьмой вместо красного фла­га»! — Синявский, по «Штерну» — «кроткий христианин из СССР», «через него в Россию возвращается Бог», по «Вельтвохе» — славянофил, а сам себя публично не раз называл православным, — так зря на своих не скажет? До него осторожно указывали плюралисты: «У нашей интел­лигенции есть все основания быть предубеждённой про­тив православия», православная Церковь прежде должна «вернуть себе доверие интеллигенции», — то есть право­славию ещё надо заслужить себе место в плюрализме. А тут — «Сны на православную Пасху», название вызыва­ет особое доверие, православие так и выпирает из груди автора. А он — эссеист не простодушный, не однослой­ный, вот умеет вовремя увидеть и нужный сон, умеет и пропользовать слово, так вывернуть абзац и фразу, что как бы совсем не от него, неизвестно от кого, вдруг вы­ползают эти нужные каракатицы: «Крест над тюрьмой вместо красного флага». Кто это? где это? А — лови. Уме­ет как-нибудь так состроить, пугануть: «Альтернатива: ли­бо миру быть живу, либо России» (и в языке раскоряка: древ­няя форма рядом с «альтернативой»). И каждый здраво­мыслящий откинется в ужасе: ах, вот как} И нас о том предупреждает русский? Какой же выход, какой же выбор подсказывается прочему миру, если он хочет жить?..
      И — никто из плюралистов не возразит, не остано­вит. Да ведь — истины же нет, и никто не знает «как надо» и «как не надо».
      Нераздумчивым американцам как угодно вывора­чивают нашу старую историю, чтобы состроить эстакаду Грозный-Пётр-Сталин, а все века русской жизни пото­пить в болотной невыразимости. А чего стоит нечестное, неосмысленное употребление термина «неославянофи­лы» (как и в XIX веке «славянофилы» изобретено оппо­нентами, кличкой-дразнилкой), — вот уж ни одного живо­го «славянофила» сейчас в России не знаю (пардон, кро­ме Синявского). Есть патриоты умирающей родины — так так надо и говорить, не юля. А если «профессиональному историку» потребуется срочно под перо славянофил XX века, так не глядит на ведущих — Дмитрия Шипова, Александра Самарина — а хватает ничтожного Шарапова и сдувает с него пыль в глаза. Вот так и мотают нам «исто­рию» на шарапа. А произошла кровавая революция в Иране — наши честные и образованные плюралисты за­дули во все трубы, что православие — это и есть ислам­ский фундаментализм, и даже ещё кровавей. Лепят басен­ки о «голубях» и «ястребах» в Кремле, об обещательной смене старого поколения вождей на молодых, и как СССР можно обуздать и направить торговлей с советски­ми «динамичными менеджерами», лавочный анализ, и на этом строят прогнозы на тараканьих ножках, — а в их компетентности вольная американская демократия не смеет усумниться. Так и читаем мы в видных американ­ских изданиях: то «Брежнев — миротворец» (Янов, перед вторжением в Афганистан), то «советская агрессия — ста­рая сказка», «от коммунизма остались одни слова». Наш плюрализм до того не имеет объемного взгляда, что, вме­сте с Западом, не видит, как коммунизм шагает через горные хребты и океаны, с каждым ступом раздавливает но­вые народы, скоро придушит и всё человечество вместе с плюрализмом, — нет! При таких мировых событиях у наших плюралистов: то злокозненный мессианизм, ко­торым якобы пылала масса русского народа от XV века до XX; то тёмное православие; то гнилость русской исто­рии (обновлённой лишь идеалистическими ленинскими годами); мракобесие всех национальных течений и уче­ний, извечная скотскость народа; и новая опасность для всего человечества — русского выздоровления, которое непременно станет ещё страшнейшим тоталитаризмом.
А забегливые спешат забежать перед Западом и многобрызно: у русских националистов — «братское со­единение с режимом»! «Сближение "правых диссиден­тов" и официальной Новой Правой»!
      Сближение — через кандалы. «Брата» Огурцова догноили 15 лет до конца и послали умирать в лесоповальную глушь. И второй восьмёркой, до тех же 15 лет, догнаивают «брата» Осипова. И посадили на второй срок «брата» Бородина. Не как врагов-плюралистов, не как тех свободомыслящих журналистов отпускали на Запад, не как враждебного Синявского, «единственно опасного из писателей эмигрантов» (как понял из интервью с ним «Штерн»), — освободили из лагеря досрочно. (Предлага­емые им аспекты двоятся: «Монд», 7 июля 79 — «находил­ся в плохих отношениях с лагерной администрацией»; «Штерн», октябрь 81 — «благодаря хорошему поведе­нию».)
      Победа «Новой Правой» будет — «конец детанта и усиление гонки вооружений» (да куда ж ещё усиление?), их цель — «реставрация сталинизма», «сочетать лени­низм с православием». И громко срывается метучая журналистическая чета (Соловьёв и Клепикова): «Секретная Русская Партия — очень мощная и всё захватывает», «у неё есть свой ЦК, теневой кабинет, железная связь между Москвой и провинцией», даже «защита памятни­ков старины связана с Госбезопасностью», «в этом обще­стве особенно видна зловещая роль Русской Партии». И даже добавим: только эта националистическая банда и могла задумать уничтожить русский Север — повернуть реки, затопить пространства, а сам русский народ так отечески привести к вымиранию. — «КГБ и Русская Пар­тия имеют тенденцию перекрываться», хотя «большин­ство основателей Русской Партии — журналисты и лите­раторы». (Что-то соскользнули, тут уже не так страшно.) Да жми железку до конца: «Русские националисты — по­просту фашисты и используют немецкие приёмы», «Рус­ская Партия переходит в национал-фашизм». (Всё та же чета.) — «Они нагло следуют аргументам и процедурам (очевидно, газовым камерам?), которыми пользовались их германские братья по оружию.»
      Тут уже — сердце Запада не откажет, в реакции мож­но быть уверенным: русских надо уничтожать! А комму­низм меж тем — вовсе затмен и исчез.
      Эти настойчивые призывы — уже не по-русски пе­чатаются, не для эмигрантов, а — для американских про­стаков, и формируют же мнения, и обещают действия. Афганистан? Польша? — на Западе шлются проклятия не советскому имени, но русскому, и плюралисты не попра­вят, но сами то и создают. «Русский империализм», «за жёсткую внешнюю политику СССР ответственна "Рус­ская Партия"», этот гибрид лагерников с маршалами... Так — неразумно, безумно толкают Запад повторить гит­леровскую дорожку: воевать не против коммунизма, а против русского народа.      
Никак не обещали нам в спектре плюрализ­ма — лжи и обманных приёмов. Уж их-то можно было ос­тавить советской пропаганде? Нет, прихвачены по на­следству.
Отчасти по московско-ленинградской нечувстви­тельности к страданиям деревни и провинции (эти два города полвека были усыплены и подкуплены за счёт ог­рабления остальной страны), наша образованщина слепа и глуха к национальному бытию, не научилась видеть и не тянется видеть процессы истинные, грандиозные: вода, воздух, земля, еда, отравленные продукты, семья, выми­рание, новое брежневское наступление на деревню, уничтожение последних остатков крестьянского уклада; что 270-миллионный народ мучается на уровне африкан­ской страны, с неоплаченной работой,  в болезнях,при кошмарном уровне здравоохранения, при уродливом образовании, сиротстве детей и юношества, оголтелой распродаже недр за границу, — но читайте журналы и сборники плюралистов: об этом ли они пекутся? Если бы действительно заботились о России — то почему ни о чём об этом? Для многих народов нашей страны дума се­годня упёрлась в простое: они вымирают, ещё останутся ли на земле? Но ни у кого из плюралистов мы такой кру­чины не встречаем. Как их предшественники и отцы спо­койно пропустили тотальное уничтожение ещё ленин­ских лет, тотальное вымирание Поволжья, потом геноцидную коллективизацию, голод на Украине, на Кубани, послевоенные потоки Гулага (только заметили вовремя партийные чистки 37-го года, «космополитов» и «дело врачей»), так и сегодня наши плюралисты не замечают, что Россия — при смерти, что она уже — обмерший полу­труп, — а кружится на павшем теле хоровод оживлённых гномов, всё нащебечивая своё. Для доверчивого Запада переписывают нашу новейшую историю по вехам дисси­дентских выступлений. Преувеличением столичного дис­сидентства и эмиграционного движения отвратили вни­мание мира от коренных условий народного бытия в на­шей стране, а лишь: соблюдает ли этот режим-убийца свои собственные лживые законы? После своевременной эмиграции их забота теперь: возликует ли неограничен­ная свобода слова на другой день после того, как кто-то (кто??) сбросит нынешний режим. Их забота — над каки­ми просторами будет завтра порхать их свободная мысль. Даже не одумаются предусмотрительно: а как же устро­ить дом для этой мысли? А будет ли крыша над головой? (И: будет ли в магазинах не подделанное сливочное мас­ло?)
Сколько среди них специалистов-гуманитаристов — но почему ж нам не выдвигают конкретных соци­альных предложений? — да разумными давно бы нас убедили! Чем восславлять себя безграничными демокра­тами (а всех инакомыслящих авторитаристами), да рас­шифруйте же конкретно: какую демократию вы рекомен­дуете для будущей России? Сказать «вообще как на Запа­де» — ничего не сказать: в Америке ли, Швейцарии или Франции — всё приноровлено к данной стране, а не «во­обще». Какую вы предлагаете систему выборов: пропор­циональную? мажоритарную? или абсолютного боль­шинства? (От выбора системы резко меняется состав парламента, и большие меньшинства могут «проглаты­ваться» бесследно, либо, напротив, никогда не составит­ся стабильное правительство.) Должно быть правитель­ство ответственно перед палатами или (как в Шта­тах) — нет? — ведь это совсем разно действующие схемы, и если, например, парламентское большинство обязано поддерживать «своё» правительство из одних партий­ных соображений — то это опять власть партии над на­родным мнением? А степень децентрализации? Какие вопросы относятся к областному ведению, какие к цент­ральному? Да множество этих подробностей демокра­тии — и ни об одной из них мы ещё не слышали. Ни одно­го реального предложения, кроме «всеобщих прав чело­века».
      Они — демократы «вообще». Но должны ли мы по­верить, что они жаждут власти реального народного большинства, а не своего «культурного круга», чьё управ­ление и будет «демократия»?
      А — переходный период? Любую из западных сис­тем — как именно перенять? через какую процеду­ру? — так, чтоб страна не перевернулась, не утонула? А ес­ли начнутся (как с марта 1917, а теперь-то ещё скорей начнутся) разбои и убийства — то надо ли будет разбойни­ков останавливать? (или — оберегать права бандитов? мо­жет, они невменяемы?) и — кто это будет делать? с чьей санкции? и какими силами? А шире того — будут вспыхи­вать стихийные волнения, массовые столкновения? как и кто успокоит их и спасёт людей от резни?
      Ни о чём об этом наши плюралисты не выражают забот.
Ну, скажут, и пусть их? Там, в России, их здешний гулок не воспринимается как имеющий значение, а тем более как угроза нашему реальному будущему.
      Если бы опыт Семнадцатого года не пылал у меня под пальцами — вероятно, и я не придал бы значения. Но что-то становится — весьма похоже. Уже основательно мы испытали один раз, как нас заболтали и проторили «стране рабов» дорогу в светлое будущее.
                                        Вот рыскают по свету, бьют баклуши,
                                               Воротятся — от них порядка жди.
      Они наворачивают, наворачивают — а как бы опять не вокруг нашей головы, как бы опять не затмить нам гла­за. Прежде чем Россия придёт в сознание — уже напра­вить это сознание. И уже сейчас, где могут, наталкивают по русскоязычному радио, чтобы правильно повести ос­тавшееся там население.
      Скажут: ну, не такие ж это крупные фигуры, как те прежние. Да а те, разобраться, нешто было крупные? Ка­ких история выпускает на арену — те и действуют. Да не верстаются нынешние и к либерально-демократической эмиграции 20-х годов, ни по масштабу, ни по уровню мыс­ли, ни по общественному опыту, — а ведь насколько пре­восходят тех по возможностям. Те — перебивались с кор­ки на корку, убивались заработать сотню франков, не зна­ли где голову приклонить, а напечатать статью в крупном французском или американском издании им было много лет недоступно. Эти — основывают собственные изда­тельства, журнал за журналом (уже сейчас их выходит в эмиграции столько, что хватило бы на всю Россию), ез­дят по конференциям, открыты им и западные газеты, открыты и университетские кафедры без подробного спроса о научном багаже, их слушает Запад, молодой и не молодой. Их влияние на Западе несравнимо с влиянием всех предыдущих эмиграции из России.
      А если оглядеть круг личностей шире, чем цитиро­ванные здесь: ведь десятилетиями жили в столицах, и многие служили на деликатном идеологическом фрон­те — марксистскими философами, журналистами, очер­кистами, лекторами, режиссёрами кино и радио, даже пропагандистами ЦК, референтами ЦК, даже прокурора­ми! — и нам, с лагерного и провинциального дна, справед­ливо казались неотличимы от цекистов и чекистов, от коммунистической власти. Они жили с нею в ладу, ею не наказывались и с нею не боролись. И когда я в окружа­ющей советской немоте 50-х годов готовил свой первый прорыв через стену Лжи — то именно через них прорыв, через их ложь, — и ни от кого из них нельзя было ждать поддержки. И вдруг — открылась возможность некоторым двинуться на Запад, и они двинулись, где-то по пути тихо роняя свои партийные билеты. И по другую сторону Ат­лантического океана
вдруг стали исключительно смелы в суждениях о советской жизни, вчера успевали там, сего­дня здесь, и громко рассказывают, как они, чистые и не­подкупные, тяжело страдали в грязных гнёздах пропаганды ЦК, или прокуратуры, или союза писателей и журналис­тов, опубликовавши в СССР кто по три, а кто и по десятку книг и множество статей, и записывают себе в послужной список поставленные в СССР пьесы, фильмы, — а что это всё было, если не ложь, ложь и ложь? И никто из них — ни о д и н! — не раскаялся, не заявил публично, что это он и за­плёвывал наши глаза ложью, не рассказал ни о каком своём соучастии, как он, хотя бы часть своих лет, укреплял и про­славлял коммунистический режим и получал от него на­грады. Их философия: это — скотская народная масса виновата в режиме, а не я. Им и в голову не приходит, что настоящее творчество начинается не с безопасного (или даже опасного) сатирического разоблачения других, а с поисков своей собственной вины и с раскаяния.
      Сегодня от Февраля то различие, что перед тем нельзя было «проговориться», тогдашние плюралисты вещали совершенно открыто в 50 газетах и с 50 трибун, и можно было заранее видеть, что они готовят (но, по не­опытности, не понимал почти никто, и даже многие сами они). А теперь, в СССР, все истинные взгляды, процессы, мысли, настроения, желания скрыты под казённой вме­няемой однообразностью режима, под его чугунной кор­кой. И обнажиться могут только в эмиграции — но и как же откровенно! История вот произвела и показала нам предупреждающую пробу.
      Чем крупней народ, тем свободней он сам над со­бой смеётся. И русские всегда, русская литература и все мы, — свою страну высмеивали, бранили беспощадно, по­читали у нас всё на свете худшим, но, как и классики на­ши, — Россией болея, любя. А вот — открывают нам, как это делается ненавидя. И по открывшимся антипатиям и напряжениям, по этим, вот здесь осмотренным, мы мо­жем судить и о многих, копящихся там. В Союзе все пока вынуждены лишь в кармане показывать фигу начальст­венной политучёбе, но вдруг отвались завтра партийная бюрократия — эти культурные силы тоже выйдут на по­верхность — и не о народных нуждах, не о земле, не о вымираньи мы услышим их тысячекратный рёв, не об от­ветственности и обязанностях каждого, а о правах, пра­вах, правах, — и разгрохают наши останки в ещё одном Феврале, в ещё одном развале.
      И в последней надежде я это всё написал и взываю, и к этим и к тем, и к открывшимся и к скрытым: господа, товарищи, очнитесь же! Россия — не просто же географи­ческое пространство, колоритный фон для вашего «са­мовыражения». Если вы продолжаете изъясняться на русском языке, то народу, создавшему этот язык, несите же и что-нибудь доброе, сочувственное, хоть сколько-ни­будь любви и попытки понять, а не только возвышайте образ, как (Амальрик, «Синтаксис», № 3, стр. 73) «у пивной, размазывая сопли по небритым щекам, мычит»... — а мат оставляю докончить вашим авангардным бестрепетным перьям.
Теперь вот читаю, что понаписали за эти годы лич­но против меня, — редко встретишь честную полемику, то и дело выверт, натяжка, ложь. Вот видный культуртре­гер («культура — это религия нашего времени») дважды или трижды приписывает мне в западной прессе: то же­лание «восстановить византизм Третьего Рима» (с какого брёху?), то иметь в России теократию, то «православного аятоллу». И это — не ошибка одного ума или натяжка од­ного полемиста, но от одного к другому так и потекло, и все указуют: «Солженицын предлагает теократию». Да — где же, когда? — да перетрясите мои десять вышед­ших томов и найдите подобную цитату! Ни один не при­водит. Значит, заведомо знают, что лгут? Да, вкруговую знают, что лгут, — и лгут!
На «аятоллу» мне пришлось всё-таки ответить, ис­ключение, уже заврались за пределы. Ответил — абзацем в 80 слов (считая предлоги и союзы). Эткинд мне в от­вет — 1300 (пропорция неуверенности), и при том ни те­ни извинения, что я публично оболган, а взамен — новая ложь; будто я «учу», что «критерий нации — предки, то есть кровь». Да где же это я так «учил», что «критерий нации — кровь»? Откуда это «то есть»? Цитаты — не жди­те, и не дождётесь, ибо её не существует. Очередная под­тасовка, а литературовед мог бы прочесть «Ленина в Цю­рихе» потоньше. Наши предки — да, это прежде всего на­ше духовное наследство, ими определяется оно, и из того вырастает нация, и из душевной связи с родной землёй, а не с любой случайной, где досталось расти. И у Лени­на — душевной связи с Россией мы не видим нигде, ни в чём, никогда. И если в Соединённых Штатах в поль­ской, теперь и вьетнамской, семье растёт ребёнок — то каким бы образцовым гражданином Штатов он ни вы­рос, и даже если он никогда своей родины не видел, — всё же к сердцу его с наибольшим отзывом прикладывается боль его дальней родины. Отчего же иначе все поляки, вот уже и в четырёх поколениях живущие в Штатах, так бурно и больно отозвались на события именно в Польше, а не в Камбодже или в Эритрее? И кто же настаивает,
что это — «кровь»? Это — предки, духовное воспитание, наци­ональная традиция. И вот отчего Соединённые Штаты и за 200 лет ещё не спаялись в единую нацию, но раздира­емы сильными национальными лобби.
      Или вот распространённый приём плюралистов: выхватить удобную цитату, но не из меня, а из кого-ни­будь — В.Осипова, Н.Осипова, Удодова, Скуратова, Шиманова, Антонова — я может быть тех авторов и в глаза не видел, не переписывался, тем более в одни сборники не входил — неважно, дери цитату и лепи её Солженицыну, он ведь на лай не отгавкивается, значит — прилепится. Раз тот так написал — значит, и Солженицын так думает!
      И этим нехитрым приёмом не брезгуют многие плюралисты — начиная от «примкнувшего» М.Михайло­ва. И «Синтаксис», претендующий, кажется, стать этало­ном нашего эстетического вкуса и утончённого мышле­ния, — в первом же номере своём громит некоего Шиманова,  преградившего дорогу всей свободной русской мысли, — разоблачитель-предупредитель мечется, мечет­ся по шимановской конструкции, и выясняется зачем: вот он собрал и выкладывает, что нашел «общего» у Шиманова с Солженицыным: всякий нехристианский на­род _ варварский, а Китай — особенно; задача русского народа — охранить христианство от «жёлтой опасности»; говоря об «образованщине», конечно имеют в виду «си­онских мудрецов», и именно они должны быть устранены как главное препятствие на пути русской нации.
      Какие сотрясательные выводы о Солженицыне! И насколько же бы они прогремели, если бы взять цита­ты да прямо из Солженицына! Да — нету таких цитат. Да — неоткуда их взять. Только вот — соскрести с Шима-нова, местами, и то плохонько.
      И первым вкладом в бриллиантную диадему буду­щего законодательства вкуса принимает главный Эстет от суетливого коммивояжёра — дешёвую дутую подделку. И как же не побрезговать — в тени-то, позади-то: ведь эта­кая мусорная стекляшка, пожалуй, и в диссонанс со взя­тыми напрокат гравюрами Фаворского?
      Да ведь вот мой десяток томов, да ведь вот дюжина исторических глав — критикуйте! разносите! раздолье! Тут и целая желанная программа есть для разноса — Шипова (пока поглубже, чем всё предложенное нашими плюра­листами), петит ли мелок, глаза не берут? Нет! Подобно коммунистам, спорят со мной как с партийным публици­стом, и только. Накидываются со всеми трубами на ка­кой-нибудь один абзац какого-нибудь интервью.
      Но когда я пишу: «Винить нам некого, кроме самих себя», — такой фразы и подобных умудряется не заметить никто из двух дюжин критиков, а дружно голосят, что в «русской революции Солженицын винит исключитель­но инородцев». Затем есть ещё сручный приём: цитату взять истинную, но вырвать её из текста, но истолковать ложно, но извратить. Такой отмычкой воспользовались сразу несколько плюралистических авторов, в том числе, увы, и разборчивый Померанц, выхватя фразу из моего «Раскаяния». Фраза —самого общего характера: что в рас­каянии трудно вовсе освободиться от памяти, односторонен твой грех или обоесторонен, всё же температура разная, не на церковной исповеди, но в человеческом бы­ту, — и кто же от этого свободен? Да, это не высота хрис­тианского исповедального покаяния, но статья не ему и посвящена, а повседневному человеческому раская­нию, у него и пределы. Вот она: «Если обиженный нами когда-то обидел и нас — наша вина не так надрывна, та встречная вина всегда бросает ослабляющую тень. Татар­ское иго над Россией навсегда ослабляет наши возмож­ные вины перед осколками Орды». То есть простая мысль: не мы к ним первые пришли. И это относится к со­бытиям шестисот лет, протекших от сокрушения Орды, — тут и подчинение Казани, и Астрахани. Но, выхватив фразу из контекста, изо всего строя статьи, бессовестно истол­ковали её — один! другой! третий! четвёртый! — именно в том смысле, что этим я одобряю советское выселение татар из Крыма!
      Не прослеживал, кто из них первый придумал (дру­гие — перенимали). Изо всех обращусь лишь к тому, от ко­го нельзя было ожидать. Григорий Соломонович! Ведь Вы призываете, чтобы даже в разоблачении Гулага, мил­лионных коммунистических уничтожений, не было бы «пены на губах». Отчего ж — не к государственному деяте­лю, но к писателю, никому не рубившему головы, — Вы допускаете ей пениться на Ваших собственных? и не при­стыдите единомышленников и Ваших учеников? Судя по Вашей статье, Вы «Архипелаг» прочли, и Вы помните, что я пишу там о страданиях выселенных крымских татар и сочувствую я им или тем, кто их выслал. А ещё, может быть, Вы читали и «Раковый корпус» — и запомнили, с ка­кой нежностью описан умирающий татарин Сибгатов, лишённый вернуться в Крым? (Одно из самых «непро­ходных» для цензуры мест «Ракового корпуса».)
      И после этого — вот так выворачивать? А ученики зовут Вас «кротчайший мудрец»...
      И весь расчёт — только на то, что я всё равно смол­чу, занят Узлами — и не отвлекусь?
      Не у меня, это у ваших плюралистов — «татарский», «татаро-мессианский» — первая брань.
Какие же цели ставит себе эта бесчестная дискус­сия? Что доброе надеются ею построить в русском будущем? Почему нашему гордому интеллектуальному плюра­лизму с первых же шагов понадобилась ложь? Неужели без неё не выстраивается аргументация? Самые дотош­ные книгоеды из них беззастенчиво сочиняют, не приво­дя ни единой цитаты, — потеряли всякую осмотритель­ность.
      И насколько можно верить последовательности плюралистов? «Права человека» относятся ко всем лю­дям или только к ним самим? Вот я воспользовался самым скромным из прав человека — не поехать по приглаше­нию на завтрак, и свой отказ объяснил в письме к Прези­денту. И какой же это вызвало гнев плюралистов: я должен был поехать! чтобы придать весу всему их коллективу приглашённых! И некто Любарский пишет задыхательную статью (и снова пропорция неуверенности: в три ра­за длиннее, чем моё письмо Президенту). И снова: что в моём письме главное, существенно, — то обмолчать или вывернуть, «не понять», зато нравоучительно втолковы­вать, кем из диссидентов (кроме почему-то Синявского) я пренебрег — хотя в моём письме ясно сказано, что состав участников от меня тщательно скрывали, и Любарский знает, что он был объявлен лишь вослед. С привычным советским вывертом втискивает меня в компанию Бреж­нева, «Литгазеты», обвиняет в безответственном повто­рении «бредовых мнений» «какого-то генерала» из «ка­кой-то американской газеты», — извольте: «Вашингтон пост», ведущая столичная, генерал Тейлор, командовав­ший объединённой группой начальников штабов, а стра­тегическую идею избирательно уничтожать русских ядерными ударами ему подали из университетских кру­гов, профессор Гёртнер.
      С таким гневом свободные плюралисты никогда не осуждали коммунизм, а меня эти годы дружно обливали помоями — в таком множестве и с такой яростью, как вся советская дворняжная печать не сумела наворотить на меня за двадцать лет. Очень помогло им, что западная пресса, особенно в Штатах, в руках левых — и легко, и охотно эту травлю переняла и усвоила.
Сколько лет в бессильном кипении советская образованщина шептала друг другу на ухо свои язвительности против режима. Кто бы тогда предсказал, что писателя, который первый и прямо под пастью всё это громко вы­звездит режиму в лоб, — эта образованщина возненави­дит лютее, чем сам режим?
      «Фальсификатор... Реакционный утопист... Пере­стал быть писателем, стал политиком... Любит защищать Николая I (?)... "Ленин в Цюрихе" — памфлет на исто­рию... "Ленин в Цюрихе" — карикатура... Оказался бан­кротом... Сублимирует недостаток знаний в пророчес­кое всеведение... Гомерические интеллектуальные пре­тензии... Шаманские заклинания духов... Ни в грош не ставит русскую совесть... Морализм, выросший на базе нигилизма... Освящает своим престижем самые пороч­ные идеи, затаённые в русском мозгу... Неутолимая страсть к политическому пророчеству с инфантилиз­мом... Потеря художественного вкуса... Несложный писа­тель... Устройство сознания очень простое и близкое по­давляющему большинству, отсюда общедоступность. (Вот это их и бесит. А я в этом и задачу вижу.) Фанатик, мышление скорей ассоциативное, чем логическое... Пе­на на губах, пароксизм ненависти... Политический экс­тремист... Волк-одиночка... Маленький человечек, мсти­тельный и озлобленный... Взращённый на лести... Хо­дульное высокомерие... Одинокий волк, убежавший из стаи... Полностью утратил контакт с реальностью... Лу­натик, живущий в мире мумий... Легко лжёт... Пытается содействовать распространению своих монархических взглядов, играя на религиозных и патриотических чувст­вах народа (ну, буквально из "Правды")... Пришёл к нео­сталинизму... Его сталинизм полностью сознательный... У Ленина и Солженицына абсолютно одинаковое пони­мание свободы... По его мнению, коммунистическая сис­тема не подходит России только из-за того, что она не­русская (не из-за того же, что атеистична и кровава?)... Капитулировал перед тоталитаризмом... Яростный сто­ронник клерикального тоталитаризма... Аятолла Рос­сии... Великий Инквизитор... Солженицын, пришедший к власти, был бы более опасным вариантом теперешнего советского режима... Его поведение запрограммировано политическими мумиями, которые однажды уже поддержали Гитлера (отчего не самим Гитлером?)... Опасность нового фашизма... В его проповедях и публицисти­ке — аморальность, бесчестность и антисемитизм на­цистской пробы»... И наконец: «Идейный основатель но­вого Гулага»...
      И это всё написано не замороченными иностран­цами, но моими, так сказать, так сказать... соотечест­венниками. И так нарастал от года к году, раздражён­ный, оскорблённый тон плюралистов, что даже этих, кажется уж высших, обвинений им казалось ма­ло — и стали лепить больше по личной части: «...Ослеп­ление рассудка... Помрачение рассудка ослабило мо­ральные тормоза... Наведенное безумие... Удар славы тем сильней раскалывает голову, чем менее плотно её нравственное наполнение».
      И требовали, чтоб я наконец замолчал, не высту­пал перед Западом! (Уж я ли не молчу? Не управляемся от­казывать всем западным приглашениям.) И прямо так и вопрошали: зачем я
выжил? — и на войне, и в тюрьме, и сквозь рак. И объявляли меня — уже вполне конченным, хоронили (мыши кота).
      И — как не перемывали в сплетнях мои собствен­ные признания! — как будто они первые дознались, от­крыли. Ни одна моя покаянная страница не осталась без оживлённого обтанцовывания, на каждую находились низкие оппоненты, кто выплясывал, скакал, указывал, торжествовал, как будто я скрывал, а он разоблачил. (А ведь среди этой публики — и писатели есть. И — как же они себе мыслят литературу без признаний?)
      Так постепенно сводили клеветы под единый купол и ещё такой приём придумали, наглядное пособие: напе­чатать серию фотофантазий на «род Солженицы­ных» — морда за мордой, тупица за тупицей — презрен­ный род, каким только и может быть всякое русское кре­стьянское порождение. Или, как выразился левый «Мидстрим» (остроумный Макс Гельтман): «в его родо­словной все крестьяне до того, что коровьим навозом почти замараны писательские страницы».
      А в левом американском «Диссенте» шустрая чета (всё те же Соловьёв и Клепикова) приоткрыла опасную связь: «Отрицательные черты Солженицына являются чертами России, и расхождения с ним его либеральных оппонентов относятся не к нему, а к самой России... Чита­тели могут любить или не любить Солженицына, но это равносильно любви или нелюбви к его стране... Связь с отечеством его не прервана, а скорей усилилась изгна­нием, подобно тому как — (оцените сравнение) — части раздавленного червя извиваются, пытаясь соединиться».
      И усвоили, и печатно употребляют как самоясное выражение — «люди Солженицына», — то есть как будто мною мобилизованы, обучены, и где-то существуют, и тайно действуют страшные когорты. Да очнитесь, гос­пода! Если бы я непрерывно ездил на конференции, как вы все это делаете, всё организовывал бы комитеты, или мостился бы к госдепартаментским, как вы этим за­няты! — но я заперся, уже 6 лет тому, для работы и даже трубку телефонную в руки не беру никогда. Да у вас пере­полох от ненависти и страха. Ваша дружная сосредото­ченная ненависть немало и убеждает меня в правильнос­ти и полезности для России моей тропы.
      Естественное возрождение русских умов и русских сил там и сям, признак не до конца умершей нации, — вы принимаете за заговор?
      ...Так с удивлением замечаем мы, что наш выстра­данный плюрализм — в одном, в другом, в третьем при­знаке, взгляде, оценке, приёме — как сливается со стары­ми ревдемами, с «неиспорченным» большевизмом. И в охамлении русской истории. И в ненависти к право­славию. И к самой России. И в пренебрежении к кресть­янству. И — «коммунизм ни в чём не виноват». И — «не на­до вспоминать прошлое». А вот — и в применении лжи как конструктивного элемента.
       Мы думали — вы свежи, а вы — всё те же.
1982


Возврат к списку

Петров В.

Маслова Н.В., Антоненко Н.В., Клименкова Т.М., Ульянова М.В.

Антоненко Н. В., Клименкова Т. М., Набойченко О. В., Ульянова М. В.; науч. ред. Маслова Н.В. / Отделение ноосферного образования РАЕН

Антоненко Н.В., Ульянова М.В.

Шванева И.Н.

Маслов Д.А.

Милованова В.Д.

Куликова Н.Г.

Набойченко О.В.

Астафьев Б.А.

Маслова Н.В.

Мазурина Л.В.

Шеваль М.

Швецов А.А.

Качаева М.А.

Бородин В.Е.

Н.В. Маслова, В.В. Кожевникова, Н.Г. Куликова, Н.В. Антоненко, М.В. Ульянова, И.Г. Карелина, Т.Н. Дунаева, В.Д. Милованова, Л.В. Мазурина

А.И. Богосвятская

Маслова Н.В., Юркевич Е.В.

Маслова Н.В., Мазурина Л.В.


Новости 1 - 20 из 86
Начало | Пред. | 1 2 3 4 5 | След. | Конец Все


  
Система электронных платежей