Авторы

26.10.2013

Об Авторе: Яшин Алексей Афанасьевич родился в г. Полярном Мурманской области. В 1971 г. окончил радиотехнический факультет Тульского политехнического института (ныне ТулГУ). В настоящее время работает профессором кафедр «Медико-биологические дисциплины» и «Электронные вычислительные машины» ТулГУ, а также зам. директором по науке ГУП НИИ новых медицинских технологий. Заслуженный деятель науки РФ, доктор технических наук, доктор биологических наук, Почетный радист России, профессор по кафедре и по специальности. В 1981 г. окончил Литературный институт им. А.М.Горького, член Союза писателей России (СССР) с 1988 г., автор 25 книг художественной прозы и свыше 500 литературных публикаций в журналах, сборниках, газетах. Главный редактор литературно-художественного журнала «Приокские зори».

 

Последний граф Империи

 

Я хотел оживить мой пустынный приют

Звучным словом твоим, полным слез и огня;

Все мне чужды они, что со мною живут;

Жизнь далекой могилой глядит на меня…

А.Шопенгауэр «К Канту»

 

Поясняя мотивы написания стихотворения «К Канту», Артур Шопенгауэр оставил такую запись*: «День, когда умер Кант, был так безоблачен и ясен, как редко бывают у нас дни; на лазурно-голубом небе летело только маленькое легкое облако в зените. Рассказывают, что один солдат обратил на него внимание окружающих и сказал, что это душа Канта, которая летит к небу».

…Николай Андреянович захлопнул объемистый синий том из «Библиотеки поэта», улыбнулся, вспомнив, как тридцать лет тому назад купил его в букинистическом магазине, что среди книголюбов почиталось большой удачей: поэтическая серия высоко котировалась у любителей поэзии, но особенно – у перекупщиков-спекулянтов.

Читывавший неоднократно Шопенгауэра, правда, не систематически – за томом том, а в отрывках и антологиях философской мысли, Николай Андреянович тем не менее хорошо понимал суть знаменитого учения о мире как воле и представлении… Казалось – и душу великого мыслителя он хорошо осознает, вернее, воссоздает, как скульптор, при чтении его книг, а особенно стихов. Более того, сам франкфуртский отшельник приоткрыл свою душу в стихах. Как понимал Николай Андреянович, Шопенгауэр чувствовал себя глубоко одиноким, как только может быть одиноким в этом мире человек, мыслитель, осознавший сущность невеселого бытия в этой жизни. А уход Канта, с которым Шопенгауэр не пересекся во времени на грешной земле, но которого он полагал единственным духовным родственником, до предела усилил одиночество посвященного.

Николай Андреянович, вдохновляясь, все дальше и глубже развивал внезапно возникшую мысль, обобщая ее. Не только мыслители, своей мудростью понявшие сущность мироздания, глубоко печальны и одиноки, но ведь и герой в момент совершения своего подвига отстранен от всех людей, даже тех, ради которых он принимает муку. Вспомните евангельские описания страданий Христа пред распятием? – Правильно, более всего он мучался от сознания своего одиночества…

Это уже потом, кого год, кого поколения, а иного и вечность будут помнить и славословить, но в смертный час герой одинок. И к чему такие мысли пришли к Николаю Андреяновичу? Этого он сам себе объяснить пока не мог. Пока не мог.

 

С той памятной зимней поездки в командировку в Москву Николай Андреянович возобновил знакомство с бывшим сослуживцем, а ныне университетским профессором Сергеем Викторовичем Небогатых. А ближе к лету они и вовсе по воскресеньям начали прогуливаться по парку; как говорится, собеседники нашли друг друга. А как-то к ним присоединился еще один университетский профессор, также некогда работавший в НПО «Меткость», преподававший биофизику на недавно созданном биологическом факультете: Ямщиков Андрей Тимофеевич. Впрочем, присоединился совершенно случайно: шел по своим неспешным делам через парк – спрямить дорогу – и увидел гуляющих, бывшего и нынешнего коллег.

Тройственная беседа получилась интересной, даже без захода в ближнюю к парку рюмочную. Особенно для Николая Андреяновича, далекого от университетской жизни; а бывший технический институт, где некогда он учился, претерпел за последние десять лет такие кардинальные изменения, что Николай Андреянович только головой в изумлении крутил, поочередно слушал то шедшего справа Небогатых, то мрачно острившего слева Ямщикова. Особенно он прислушивался к словам Андрея Тимофеевича как представителя самого, пожалуй, диковинного факультета в прежней кузнице военно-технической науки.

Так получалось по словам Ямщикова, что факультет, готовя по университетской программе биологов широкого профиля – от будущих школьных учителей до сотрудников медико-биологических научно-исследовательских учреждений, – тем не менее, как это принято в классических университетах, избрал и свою специализацию. Точнее говоря, их появилось сразу три: изучение и культивирование особо ядовитых пресмыкающихся, опять же изучение, но только в историко-эволюционной ретроспективе, летающих ящеров-птеродактилей и, наконец, акклиматизация гигантских бразильских тараканов Murarbu grandiosus

– Это почему же такие, мягко говоря, странные направления? – невежливо перебил собеседника изумленный Николай Андреянович.

– А сейчас наука, да и само высшее образование, на самоокупаемости. Вот выиграли с помощью столичных знакомцев три долгосрочных гранта от международных научных обществ – и отрабатывают. Впрочем, какая разница? Все одно выпускники в школы не пойдут, НИИ биологических в радиусе ста верст вокруг не имеется… вот и двинутся в мелкооптовую торговлю, вольются, так сказать, в средний класс. А он-то, как говорят наши выдающиеся экономисты-министры, и возродит Россию… до уровня Камбоджи или Никарагуа, как я полагаю.

Впрочем, как продолжил далее Андрей Тимофеевич, на фоне обычной для провинциальных вузов преподавательской серединки: доцентов-трудяг и доцентш-интриганок, есть на факультете два-три занятных человека, даже – представьте себе – одной из кафедр заведует профессорша-графиня…

– Да-да, не смейтесь, настоящая графиня, более того, правнучка последнего графа Российской империи. Она, правда, скромница, об этом по привычке помалкивают. Я и сам-то чисто случайно узнал.

Николай Андреянович, поначалу было ухмылялся, дескать, в столице сейчас все, кто нерусскую фамилию имеет, объявили себя графьями да баронами, заплатив в районное дворянское собрание пару тонн баксов. Однако чем дольше он слушал увлекшегося профессора, тем больше ему казалось: а ведь он где-то читал про этого последнего графа, но вот где? Главное, фамилия была та же самая.

Дня два он ломал голову; как всякий человек с идиосинкразией на память, он не мог успокоиться, не вспомнив что-то запавшее: слово, фамилию, сюжет, образ… И только на третий поутру, когда память наиболее активна, вспомнил: очерк о геройском действительном статском советнике он читал в самые юные годы, найдя на чердаке своей тетки, у которой семья проводила отпуск (тогда еще жили на Севере) в калужской деревне, полуистлевшую подшивку журнала «Нива», вернее, три подшивки: за 1881-ый, 1903-ий и 1914-ый года. Тетка же Настасья пояснила: старье это захватили, переезжая в новый дом перед войной из прохудившейся дедовой халупы. А к деду они попали вместе с зингеровской машинкой при дележке добра из имения сбежавшего в революцию помещика.

Да-да, именно в сентябрьском номере «Нивы» за год начала Первой мировой войны тогдашний Николка и прочитал о первом русском герое той войны и последнем графе* империи, до поры до времени упрятав прочитанное в кладовку своей недурственной памяти.

Николай Андреянович давно уже понимал: свет тесен при всей его многоликости, но всякий раз восхищался тесной спайкой людей в этом мире. Думал ли он, вчитываясь в ветхие страницы журнала, сидя с тяжелой подшивкой «Нивы» на веранде теткиной избы, что в полусотне километров отсюда, тож в калужском селе, бегает по двору с хворостинкой, выгоняя забежавшую  чужую курицу, пятилетняя девочка с косичками, еще и не зная, что она графиня. Хотя на тех же дворах по всей стране уже прошлись либеральные хрущевские времена, а на партийный трон только что вступил еще либеральный «ранний Брежнев», но затаившиеся потомки князей и графов по привычке не торопились оповещать своих детей.

 

Казначей Калишской губернии, действительный статский советник* Петр Иванович Соколов, несмотря на воскресный день, с самого утра находился в присутствии и в непрерывных делах. Только отдав самые срочные распоряжения, он на четверть часа затворился в кабинете, имевшем несколько разоренный вид: створки шкафов открыты, ящики рабочего стола выдвинуты, а все сколь-либо важные деловые бумаги, папки и скоросшиватели с перепиской еще загодя были упакованы одним из сторожей в пачки, обвязанные бечевой. Теперь же они занимали весь большой совещательный стол зеленого сукна.

Казначей с грустью осмотрел вдруг ставший таким неуютным кабинет, подошел к большому фасадному окну, стекла которого заметно вздрагивали от недальней орудийной канонады, так не гармонировавшей с прекрасными последними днями августа. Да, все кончено, по крайней мере для него и семьи. Вчерашние газеты, доставленные из Петрограда – так уже почти месяц по-новому именовалась столица империи – читать без слез было невозможно: войска Людендорфа уничтожили под Танненбергом** 2-ую армию Самсонова, взяв в плен почти 100000 русских солдат и офицеров… Поначалу удачный натиск Самсонова на Пруссию завершился начавшейся потерей Царства Польского. Сам командарм застрелился.*

Западные губернии русской Польши после таннебергской катастрофы оборонять было практически нечем, а Калиш – всего в нескольких десятках верст от прусской границы – был и вовсе обречен. С самого 1 августа, с объявления Германией войны, Петр Иванович был готов уже к самому худшему развитию событий, но разгром армии Самсонова превзошел и это худшее…

Не в характере исправного служаки, сорокапятилетнего потомственного дворянина из захудавшего еще до Смутного времени древнего боярского рода Соколовых было ругмя ругать министров и всю правящую верхушку, что стало почти модой с русско-японской войны, столыпинских виселиц и «государственного наездничества» графа Витте-Полусахалинско-го… ох и язвителен русский народ: скажет как припечатает; так в его устах Витте и получил второе «графские» звание, то есть уничижающую двойную фамилию… Нет, ругательную моду-поветрие он не одобрял, хорошо понимая, что все люди, включая и высочайших персон, лишь пешки в величественном и кровавом движении мировой истории.

…Но ведь могли же в генштабе и в многочисленных тыловых управлениях и службой в мобилизационных планах более четко предусмотреть и подготовить эвакуационные мероприятия? Особенно для приграничных с Германией и Австро-Венгрией губерний. Конечно, через месяц-другой планы эвакуации имущества и людей начнут действовать для центральных и восточных губерний Царства Польского, но сейчас-то, в Калише под дулами надвигающихся германских пушек каждый в своем ведомстве варится в собственном соку.

 

Впрочем, по министерству финансов план вывоза ценностей – всех активов, золота, ассигнаций и ценных бумаг – поступил к нему еще 10 августа, но план черновой, абрисный. Соколов тотчас телеграфировал в Петроград, объясняя сложность ситуации. А сложность эта того свойства, которое очень даже приятно в мирное время, а в условиях войны, да еще при невероятной близости города к неприятельской границе, весьма хлопотно. То есть все дело в том, что во вверенном ему казначействе активов скопилось, пожалуй, не менее чем в столице Царства Польского.

Хотя калишская губерния небольшая по размерам, по площади в десять тысяч квадратных верст чуть не вдвое меньше его родной калужской губернии – тоже невеликой, но при населении в полтора миллиона жителей являлась важным центром промышленности и торговли Западного края. После урожайного прошлого года и расширения производства на многочисленных суконных фабриках активы казначейства едва не удвоились. Опять же солидные поступления давали таможенные сборы, даже несмотря на перипетии последних лет, связанные с «таможенной войной» между Россией и Германией.

В пространной депеше казначей даже слегка вышел за рамки, дозволенные субординацией, намекая, что вывоз активов из Калиша следовало бы произвести сразу после объявления императором всеобщей мобилизации, обосновывая такие действия следующим. Во-первых, в худшем случае развития военных действий из всех десяти польских губерний именно калишская окажется на острие удара новых тевтонов. Во-вторых и в основных, германское командование прекрасно осведомлено о значительных ценностях калишского казначейства, поэтому постарается занять город с ходу, отрезав дорогу на Варшаву. И, наконец, «господин министр, вне всякого сомнения, осведомлен о, мягко говоря, не совсем дружественной позиции некоторой части польского населения, активизировавшейся в условиях войны».

Из министерства ответили в том смысле, что озабоченность губернского казначея понимают, но, ввиду благоприятной обстановки – бои идут на территории Пруссии, ­– не следует торопиться, создавая панические настроения. В любом случае до Варшавы триста верст… И так далее.

Спохватились в Петрограде только после катастрофы со 2-ой армией, но было поздно. Как и предполагал Петр Иванович, немцы первым делом перерезали дорогу на Варшаву… В последней, позавчерашней телеграмме из министерства настоятельно указывалось: золото обязательно вывезти, а ассигнации и ценные бумаги, если не будет иной возможности, уничтожить.

 

Размышления казначея перебил вбежавший казачий подъесаул:

– Ваше превосходительство! Через час-полтора наша пехота покидает позиции и уходит по южной дороге. Прикажите начинать!

– Да, пожалуй… раз вчера не успели, то давайте. С богом!

А весь вчерашний день был потрачен на спешные дела. Нужно было вытребовать у воинского начальства полусотню казаков, а от интендантства добиться выделения лошадей и повозок – тех и других исправных, ибо, минуя Варшаву, золотой запас было предписано министром везти в Петроград.

Сразу пришлось отказаться от вывоза ассигнаций и ценных бумаг: поезд повозок растянулся бы неимоверно, привлекая внимание как населения, так и многочисленных немецких лазутчиков. Потом везти в прифронтовой зоне мешки с ассигнациями рискованно и по известной воровской причине.

Как это не покажется странным, но сложности возникли и с уничтожением сотен пудов ассигнаций и ценных бумаг. В здании казначейства действовало духовое отопление, поэтому в двух подвальных печах сжечь все не представлялось возможным. Невозможно было и развести костры на улице: казначейство не имело внутреннего двора. Выход подсказал товарищ* казначея в чине надворного советника, его приятель еще по прежней службе в Смоленске Василий Григорьевич Квасников: обильно облить бумаги кислотой. Вместе и решение нашли: тюки с ассигнациями и прочими бумагами всем казначейством полдня сносили в подвальный этаж, где имелся поместительный погреб, хорошо облицованный старинной кирпичной кладкой, с люком наверх. Под вечер вытряхнутыми из тюков бумагами служители набили погреб на две трети его высоты.

Серную же кислоту в трехведерных стеклянных бутылях, обложенных соломой, привезли на подводах с фабрики Лютецкого: она в большом количестве используется в сукновальном производстве. Феликс Осипович являлся семейным другом (через жен) Петра Ивановича, поэтому в просьбе не отказал и даже деликатно не поинтересовался странной просьбой.

Благодаря фабриканта по телефону, Петр Иванович тоже лишних вопросов знакомцу не задавал: как он собирается распорядиться семьей и фабрикой, имея в виду уже близкое вступление немцев в город. Повесил трубку на рычаг, дал отбой и вспомнил малоприятное: уже третий день на службу и даже домой звонят разные люди с уговорами и угрозами. В обоих случаях от него требовалось не вывозить активы казначейства, а передать их немцам при вступлении в город. Обещали в случае выполнения награду от кайзера, поместье и равноценную должность; в случае же невыполнения – публичную казнь.

 

Отдав распоряжение подъесаулу, Петр Иванович в течение двух с лишком часов самолично наблюдал за действиями своих служителей и казаков. Последние под командой своего начальника выносили из хранилища золотые слитки, зашитые в полотно, и монету в рогожных двухпудовых мешочках, укладывали все это в повозки, накрывали брезентом. С утра хорошо покормленные лошади перебирали копытами, готовясь в неблизкий путь. Рядом коноводы попридерживали казачьих верховых.

Казначей зашел в подвальный этаж, смахивая слезы с защипавших от серного пара глаз. Служители, раскупоривавшие бутылки и выливающие кислоту в люк погреба, из которого этот пар валил, работали в ватных рукавицах и респираторных повязках, вместе с кислотой привезенных с фабрики Лютецкого. Сам Феликс Осипович распорядился выдать, явно догадываясь о назначении запрошенного химического продукта.

Подъесаул доложил об окончании погрузки, а служители, вылив в погреб последнюю бутыль, вышли из здания, сняли респираторы и как рыбы на суше глотали воздух. Казначей попрощался с Василием Григорьевичем, который отправлялся с обозом старшим (семью он заранее отправил в Смоленск), обменялся рукопожатием с подъесаулом, перекрестил троекратно казаков, разбирающих своих коней. Спешенные же расселись по повозкам. Через несколько минут обоз скрылся за соседним зданием гимназии, взяв путь в сторону южной дороги – в объезд занятого немцами участка варшавского шоссе.

Отпустив со словами прощания служителей, Петр Иванович самолично закрыл на замок парадную казначейства, также троекратно перекрестился и пошел домой.

 

На улицах города пустынно, необычно жаркий в конце августа воздух застыл, редкие прохожие не шли, а-а… так и хотелось сказать: вышел из дома, тревожно оглянулся и прошмыгнул. Словом, все как перед бурей или грозой. Канонада с запада и северо-востока, где пруссаки обошли город и перерезали дорогу на Варшаву, совсем затихла. Даже одиночных винтовочных выстрелов не доносилось. Это значило одно: последний русский взвод снялся с позиций и ушел в южном направлении, а немцы, выждав пару часов, опасаясь маловероятного маневра-провокации, вот-вот войдут в Калиш. Скорее всего с обоих направлений, но уже раздосадованные: лазутчики из местных успели сообщить, что казначейское золото вывезено. Чему им радоваться? В стратегическом отношении город при мелководной Просне неинтересен. Казначей хорошо знал местную топографию, в прошлый отпуск из любознательности две недели пробродил с любительской археологической экспедицией гимназического учителя географии Варфоломеева: в велюнском, турекском и конинском уездах, а также близ Варты и Здунско-Воли местность прямо-таки усеяна могильными курганами. Как объяснял Варфоломеев, курганы эти относятся еще к временам ранних пруссов* и мазурских племен.

Понимая, что, скорее всего, он последний раз свободно идет по улице, Петр Иванович нарочито замедлял шаг, обычно размеренный и упругий, какой только и может быть у сорокапятилетнего здорового телом и душой мужчины – в расцвете сил и ума. За решетчатой оградой особняка Бантышевского уже зеленела крашеным железом крыша его дома, поэтому, сузив шаг едва не до полуаршина, Петр Иванович кратко подвел итоги, как приучила профессия: методично, четко, выверено.

Распоряжение министра финансов он выполнил. Вне всякого сомнения, казачий конвой с золотом уже в расположении наших войск, занимающих после отступления линию обороны в десяти верстах на юг и юго-восток от Калиша. А дальше Квасников и подъесаул мигом домчат до Петрограда, благо там их ожидают ордена и солидное денежное вознаграждение. Но это к слову; оба и без денег с орденами долг свой выполнят.

Итак, он приказ выполнил – относительно служебных дел, а ведь приказа покинуть город и казначейство ему не было? Может молчаливо предполагалось, что теперь он волен поступать с собой как хочет? Как обстоятельства сложатся? Уехать с конвоем не мог ввиду многочисленности семьи. А почему, как тот же Квасников и другие видные чиновники города, он заранее не отправил семью в Калугу, Смоленск или Петроград, где имелись родственники?

Но здесь-то все замкнулось в неразрывный круг. Елизавета Николаевна наотрез отказалась уезжать без мужа, тем более, что пятеро по лавкам, престарелая мать, прислуга, а главное, только-только восьмимесячный Георгий оправился от затяжной простудной болезни. Это первая половина круга, вторая же – приказ из министерства, который он только что выполнил.

Как получилось, так и получилось; в конце концов, он человек партикулярный, долг свой выполнил по гражданской части; не шпион, не лазутчик… При всем своем тевтонском прошлом нынешние германцы – народ высокой культуры, сами дисциплину исполнения уважают, так и чужую должны понять!

И еще он невольно пожалел, что два года тому назад согласился на перевод к Калиш. Тем более, что это был не приказ, а предложение. И согласился, учитывая повышение в должности и генеральское звание. Не честолюбив от роду был, но следовало думать о будущем четырех детей (Георгий еще не родился): образование хорошее дать, дочерей замуж выдать. Потом и им с Елизаветой Николаевной, всю жизнь кочующим, совсем не лишним будет провести старость в небольшом имении…

Петр Иванович отворил дверь в переднюю и вошел в дом, почему-то ощутив глубочайшую усталость, а голова зудела: успел-таки надышаться серными парами в подвале казначейства.

 

«Я выполнил свой долг», – только и сказал Петр Иванович супруге. Сославшись на усталость, отказался от обеда, прошел в кабинет и лег на диван. Елизавета Николаевна тревожно проследовала за мужем. Тот убрал ладонь, закрывавшую глаза от солнечных лучей, пробивавшихся через полупрозрачную оконную штору, успокоил как мог жену, добавив, что в случае чего она может обратиться к Лютецкому: поможет чем сможет.

Через открытую форточку окна донеслись громкие голоса. Услышав немецкую речь, Елизавета Николаевна побледнела, но внешне волнения не выказала. Как привыкла в жизни.

Еще не успев встать с дивана, Петр Иванович услышал характерные быстрые шаги горничной Насти. Затем послышалось и грубое топанье подкованных сапог. Настя открыла дверь и хотела войти, но ее оттолкнул немецкий унтер, сопровождаемый двумя солдатами с винтовками в руках. Оба Соколовых хорошо знали по-немецки, а Елизавета Николаевна и вовсе преподавала его раньше в женской гимназии. Впрочем, унтер с кайзеровскими усами был краток:

– Директор казначейства Соколов? Идите с нами к майору Прейскеру, немедленно!

Побледневшая Елизавета Николаевна, но державшая себя в руках, вышла вслед за мужем и конвойными в гостиную, где уже собрались все дети, а кормилица вынесла из детской посапывающего во сне Георгия. Петр Иванович остановился, вздохнул, перекрестил всех домашних поочередно, подошел к кормилице и поцеловал младенца в лобик, губами чуть сдвинув чепчик.

– Прощайте, мои родные…а может и до свидания, это как Бог распорядится. Берегите друг друга.

Старшие дочери заплакали, а Петр Иванович, обняв жену, решительно повернулся и пошел к выходной двери, опережая солдат, закинувших винтовки за спины.

 

Батальон майора Отто Прейскера первым вошел в оставленный русскими войсками Калиш. С батальоном шел и назначенный комендантом города гауптман Ругисвальде в сопровождении приданного ему нестроевого взвода. У заставы обе команды разделились по заранее оговоренному плану: Прейскер со своим штабом отправился к ратуше, а комендатуру определили в здании таможенной конторы.

Не заходя еще в ратушу, Прейскер послал надежного вахмистра с двумя солдатами на квартиру казначея, придав в провожатые подвернувшегося под руку пацана. В само казначейство идти смысла не имело: осведомители уже обо всем подробно рассказали. Но для порядка все же откомандировал туда лейтенанта с отделением солдат. Только после этого вошел в здание. Заняв кабинет городского головы и отдав необходимые распоряжения своему заместителю и батальонному квартирмейстеру, остался один, нахмурился. Хотя и не по его вине, но задание, по причине которого батальон был послан в город в нарушение общей диспозиции наступающих войск, выполнено не было. Прейскер невольно скосил глаза на пустое место под правым карманом мундира. А ведь уже через пару дней там мог появиться боевой крест!

Посланные вахмистр и лейтенант вернулись одновременно: офицер с пустыми руками и частым кашлем от паров серной кислоты, а унтер с Соколовым. Оставшись наедине с казначеем, Прейскер с минуту молчал, глядя поверх головы Петра Ивановича, затем сухо осведомился о его чине и для проформы о должности. Услышав о генеральском звании допрашиваемого, удивленно поднял правую бровь:

– И вы, имея такой высокий чин и прекрасный послужной список, решились в один миг все потерять? Мы же с вами люди цивилизованные, дворяне – каждый в своем отечестве; оба мы понимаем: войны прерогатива высокой политики, а всякий там патриотизм, долг перед государем и прочее – это для масс в шинелях и в пальто, в гимнастерках и в суконных пиджаках. А потом, есть писаные и неписаные правила войны для европейских стран. Одно из них гласит: воюют военные, а гражданское население соблюдает нейтралитет. Оно морально освобождается от ответственности по ранее данным обязательствам. Это имеет прямое отношение к вам, господин действительный статский советник. Вернее… имело бы, поступи вы разумно, не поддавшись псевдопатриотическим эмоциям. Теперь, увы, вы совершили преступление перед Германией, нанесли ей вред. Ладно о себе не подумали, но ведь семья…

– Послушайте, герр майор! Вы не на лекции в Гейдельберге. Дело сделано, о чем тут рассуждать. Если у вас есть конкретное предписание в отношении меня, то и исполняйте его. Тоже мне… Понтий Пилат.

Прейскер резко встал, лицо его вмиг побагровело. Он молча обогнул стол и тоже вставшего Соколова, приотворил створку двери и крикнул давешнего лейтенанта. Тот явился с конвойными солдатами.

– Лейтенант, выведите этого…на площадь, пусть солдаты поработают над ним прикладами, а потом расстреляют. Все, идите!

 

Елизавета Николаевна не находила себе места, что при ее сдержанном характере было вдвойне тяжелее. Прошло два часа, как увели мужа; она решила действовать. Приказав старшим дочерям и прислуге из дома не выходить и смотреть за младшими детьми, она вышла на улицу, остановила удачно попавшегося ей извозчика, едва ли не единственного осмелившегося в этот день выехать за заработками, спросила о местопребывании главного немецкого начальника. Извозчик, слышавший, что комендатуру устроили в бывшей таможенной конторе, и повез знаемую им жену пана казначея туда.

Комендант города гауптман Ругисвальде стоял у растворенного фасадного окна и видел даму, привезенную извозчиком, направившуюся к входу в здание. Через минуту в комнату вошел ординарец и доложил о визитерше. Руисвальде кивнул головой, дама вошла и отрекомендовалась женой губернского казначея Соколова. Волнуясь, она начала было рассказывать об арестованном муже, но гауптман перебил ее, дескать, ее мужем комендатура не занимается, все в ведении майора Прейскера. Чуть помедлив, комендант порекомендовал посетительнице идти на площадь к ратуше:

– …Фрау Соколова, если вашего мужа на площади нет, то значит он жив. До свидания!

Елизавета Николаевна, более не слушая офицера, бросилась к выходу, села с бричку извозчика, которому велела ждать, направляясь в комендатуру:

– Скорее на ратушную площадь!

Уже на самом въезде на площадь Елизавета Николаевна поняла: случилось непоправимое. Немногочисленные зеваки понуро расходились, а на краю площади, напротив здания ратуши, у каменного забора костела стояли два солдата с карабинами при штыках, а между ними на брусчатке лежал… Елизавета Николаевна со сдавленным криком бросилась к трупу мужа, но солдаты скрестили карабины с плоскими штыками, преградив путь. Стоявший поодаль лейтенант поспешил к ним:

– Проходите, фрау, проходите, здесь останавливаться не положено – приказ герра майора.

– Но это муж мой!

– Все равно проходите… могли бы и остановить его от опрометчивого шага.

– Но дайте хоть проситься, потом, ведь похоронить нужно?

– Расстрелянный будет здесь находиться до утра, а родственникам трупы преступников не выдаются. Похоронят без вас. Лучше о себе подумайте.

Последнюю фразу лейтенант произнес скороговоркой, опасливо посмотрев на ратушу. Голова Елизаветы Николаевны закружилась, в глазах потемнело. В чувство же она пришла только в автомобиле; ее бережно поддерживала Ядвига, жена суконного фабриканта Лютецкого, единственная, пожалуй, ее подруга в Калише. Скоро подъехали и к особняку Лютецких.

Подождав, пока невольная гостья придет хоть немного в себя, Феликс Осипович сообщил:

– Елизавета Николаевна, о сочувствии и прочем говорить не буду. Петр Иванович – истинный герой, но дело еще серьезнее. По достоверным сведениям Прейскер за свою неуспешность вполне может быть понижен в звании, поэтому лютует без предела: женщины, дети… он ни перед чем не остановится, прусская скотина! Извините. Словом, сегодня же с наступлением темноты, взяв только самое необходимое в дороге, вы с детьми и кормилицей выйдете из своего дома через черный вход и перейдете через дорогу к скверу. Там вас будет ждать моя машина, не та, на которой сейчас ехали, а «бугатти» – в ней все разместитесь. Наши войска всего в десятке верст на юг, а шофер мой довезет к утру до Варшавы и посадит на петроградский поезд.

– Почему до Петрограда именно? Я думала…

– Именно до столицы и прямо на прием к министру: пенсию за мужа, извините, оформить, жить-то ведь на что-то надо, детей воспитать и обучить. Насчет Петра Ивановича не беспокойтесь, похороним. И на Прейскера есть управа в конце концов.

…Через двое суток семья покойного калишского казначея прибыла в Петроград.

 

Государь Николай Александрович сразу после окончания четвертьчасовой (столь короткой по напряженному военному времени) аудиенции, данной по просьбе министра финансов вдове калишского казначея, некоторое время молча смотрел в окно на Неву. Молчала и Александра Федоровна, жестом отпустив старших дочерей и обер-фрейлину. Престарелый министр двора граф Фридерикс, потоптавшись, сам вышел: с началом войны дворцовый обиход значительно упростился.

Император еще раз мысленно продумал распоряжения, только что отданные в присутствии вдовы: ежегодная пенсия в три тысячи рублей, казенная шестикомнатная квартира на Большой линии из дворцового имущества – пожизненно, с бесплатной же прислугой и конным выездом; сыновей, исключая младенца, по их желанию, в морской кадетский корпус и в Михайловское юнкерское, соответственно. Дочерей он поначалу предложил в Смольный институт, но более практичная в житейских делах Александра Федоровна мягко воспротивилась:

– Мне кажется, что больше подойдет институт Ксенинский, благо он и рангом теперь не ниже Смольного. Потом… как никак, но им дальше без главы семьи жить, чего им во фрейлинах делать? А в Ксенинском добротное высшее педагогическое образование получат – серьезную женскую профессию.

Государь не возражал, объявив на прощание вдове Елизавете Николаевне, что подвиг ее мужа всегда останется в памяти августейшего семейства, но главное – в благодарной памяти всех православных и подданных Российской империи.

…Оторвавшись от лицезрения уже подернутой в приближении осени мелкой рябью Невы, император, ничего не сказав более царице, вышел из малой приемной залы, прошел в кабинет, приказав дежурному адъютанту позвать министра двора и связать по телефону с министерством внутренних дел. В течение ближнего получаса он отдал необходимые распоряжения.

Уже на следующий день в утреннем и вечернем выпусках «Биржевых ведомостей», равно как и в последующих сентябрьских номерах виднейшей российской газеты, а затем в ближайших выходах журналов «Огонек» и «Нива»* были помещены подробные очерки о подвиге действительного статского советника, богато иллюстрированные фотографиями Петра Ивановича, членов его семьи, видов города Калиша – из семейного альбома, в числе самых дорогих и ценных вещей взятых Елизаветой Николаевной при ночном бегстве из оккупированного города.

Тогда же, в сентябре месяце, все газеты России привели и указ императора – в форме подробной выписки из дворцового архива – о наречении погибшего казначея Героем России и даровании ему, всему семейству и потомству по нисходящей линии двойной фамилии Соколовы-Калишские со всеми проистекающими из этого дворянскими и гражданскими правами. В указе содержалось и определение об установке герою памятника в Калише после его освобождения от тевтонов…

Так бывший губернский казначей после смерти стал последним графом Российской империи, которой и самой оставалось существовать последние годы.

 

Избитый солдатскими прикладами, но держась на ногах, Петр Иванович, следуя указанию лейтенанта, лихорадочно зажигающего сигарету за сигаретой, подошел к стене ограды костела, прислонился к ней спиной, стараясь не попадать на твердое сломанными ребрами. Напротив, в десяти шагах, выстроилось полуотделение. Лейтенант, скрывая невольное волнение, стал сбоку и подал команду. Солдаты взяли карабины с примкнутыми плоскими штыками наизготовку. Лейтенант, не имея от майора Прейскера инструкции зачитывать обвинение, равно как и самого текста, поднял правую руку для команды и на четверть минуты замер, что-то обдумывая.

В наступившей тишине и сама боль от побоев покинула на предсмертный миг Петра Ивановича. Остро он почувствовал полное одиночество, должно быть и потому, что всю жизнь, сколько помнил себя, одному оставаться не приходилось. А в последние двадцать лет и вовсе: на службе вокруг него постоянно толклись чиновники, дома – все растущая семья, прислуга, гостюющие родственники его и супруги Елизаветы Николаевна.

…А вот наступил короткий миг одиночества: одного и единого перед расстрельными солдатами, тщетно скрывающим понятное волнение молодым лейтенантом рейсхвера*, редкими зеваками, не убежавшими в ужасе с ратушной площади.

Не было в душе страха перед неумолимой кончиной, как не было и неких высоких мыслей – это из читанных романов, перед глазами героев которых  последний миг жизни вся она заново повторялась. Жизнь, к сожалению, завершилась: любил жену и детей, чтил государя, был усерден в делах служебных. Если хорошо разобраться, то и сегодняшний свой поступок он не облекал в тогу героизма: опять же дело служебное, присягой царю освященное. Главное – чтобы о семье казна позаботилась, этого-то дети и Елизавета Николаевна заслужили через его верность долгу.

…А награды посмертные, памятники, как Ивану Сусанину? Ну их, награды и памятники эти. Нет в нем тщеславия. Хорошо  если память о нем поколение-другое сохранится. Но и на это надежды особой нет: царство это от мира сего, а скоро ему и вовсе конец. Не был действительный статский советник разговорным политиком, но хорошо понимал:  мир уже не тот, и русская империя после волнений и думской реформы 905-го года обречена. Вряд ли эту войну с германцами выстоит.

Одиночество… боже, какое одиночество в этом мире? Даже и от семьи отъединили. Семья! – Вот о чем думы его должны сейчас быть…

Но думать и жить ему более отпущено не было; раздалась команда срывающимся голосом лейтенанта: «Фойер* – и от мира отлетела еще одна душа. Одинокая в этот миг.

 

Все предсмертные мысли Петра Ивановича в части памяти людской исполнились в точности. Памятника ему не поставили ни при Пилсудском, ни при генсеках Польской народной республики, ни в нынешней, вновь быстро обуржуазившейся Польше: вечен спор славян между собою, как провидчески заметил Пушкин, и полякам не нужны русские герои. Только калишские обыватели уже в пятом поколении хранят память, даже в какой-то «переходный период» сумели перезахоронить останки бывшего казначея на ратушной площади – на месте расстрела.

Про отечество родное и говорить нечего: после 17-го года никто из потомков Петра Ивановича не решился носить двойную фамилию. Многих детей и внуков Соколова-Калишского судьба занесла в иные веси; только на могильных плитах Америки, Японии и других стран стоит эта фамилия полностью. В родной калужской деревне дожила до начала XXI века, перешагнув столетний возраст, вторая дочь Петра Ивановича, названная в честь матери Елизаветой. А совсем недавно умер в Лонг-Айленде, штат Нью-Йорк, и Георгий – последний из детей, с первого до последнего дня  Великой Отечественной воевавший на Ленинградском фронте и эмигрировавший в США в самом начале 80-г годов.

… Плохо в России в последние девяносто лет с памятью, ох, плохо!

 

 



* Из книги «Поэты 1880-1890 годов» (Библиотека поэта; большая серия). – Л.: Советский писатель, 1972. Перевод стихотворения «К Канту» И.О.Лялечкина.

 

* В результате либеральных реформ Александра II, очевидно, копируя английскую систему, вновь присваиваемый титул графа формально был заменен на двойную фамилию. Опять же по английской системе двойные фамилии, равнозначные титулу графа, давались, как правило, за военные подвиги и научные открытия; отсюда Семенов-Тян-шанский, Тимофеев-Ресовский…

* То есть управляющий губернскими финансами; Действительный статский советник, согласно табели о рангах Российской империи, в гражданской службе соответствовал чину генерал-майора.

** Это символично; в 1410 году там же в Грюнвальдской битве литовцы в союзе с поляками и русскими разбили наголову тевтонский орден…

* Это самое крупное сражение начала войны на Восточном фронте было оболгано Солженицыным в «Августе 14-го». Правдивую же картину дала американская писательница Барбара Такман («Августовские пушки»).

* В царской России товарищем официально именовали первого заместителя чиновника – руководителя учреждения.

* Балтийское племя, родственное литовцам, было полностью уничтожено в начале второго тысячелетия немецкими орденскими рыцарями. Осталось (как и Боруссия) только географическое название.

* Самые популярные и массовые журналы того времени, выходившие еженедельными выпусками.

* Вооруженные силы Германской империи.



Возврат к списку

Петров В.

Маслова Н.В., Антоненко Н.В., Клименкова Т.М., Ульянова М.В.

Антоненко Н. В., Клименкова Т. М., Набойченко О. В., Ульянова М. В.; науч. ред. Маслова Н.В. / Отделение ноосферного образования РАЕН

Антоненко Н.В., Ульянова М.В.

Шванева И.Н.

Маслов Д.А.

Милованова В.Д.

Куликова Н.Г.

Набойченко О.В.

Астафьев Б.А.

Маслова Н.В.

Мазурина Л.В.

Шеваль М.

Швецов А.А.

Качаева М.А.

Бородин В.Е.

Н.В. Маслова, В.В. Кожевникова, Н.Г. Куликова, Н.В. Антоненко, М.В. Ульянова, И.Г. Карелина, Т.Н. Дунаева, В.Д. Милованова, Л.В. Мазурина

А.И. Богосвятская

Маслова Н.В., Юркевич Е.В.

Маслова Н.В., Мазурина Л.В.

Жестоканова А.Д.

Тур В.Н.

Маслова Н.В., Милованова В.Д.

Антоненко Н.В., Гладышев А.Г., Доронин А.О., Иванов В.Н., .Иванов А.В., Маслова Н.В., Мельников С.Б., Оситис А.П., Патрушев В.И., Ульянова М.В., Федулова И.В.

Качаева М.

Ананиева Нонна

Попов И.С., Попов А.И.

Клименкова Т.М.

Лобастова Н.В.

Медиков В.Я.

Эйхенбаум И.

Марков А.Л.

Головин Н.Н.

Краснов П.Н.

Наглядное пособие

Васильев И.Ю.

Дегтярев В.Н.

Соколов Д.

Кленова Т.

М.В. Переяслова

Н.В. Переяслов

Цаголова Лаура Кимовна (г. Москва)

Хомечко Игорь (Молдавия)

Фадеев Лев (г. Москва)

Тернавский Николай (Кубанский край)

Таранова Ольга (г. Владивосток)

Сытенко Владимир Михайлович (г. Москва)

Сурикова Маргарита (г. Задонск)

Суриков Валерий (г. Задонск)

Степанков Александр Васильевич (Украина)

Соколов Дмитрий Витальевич (Украина)

Смысловский Владимир Кириллович (г. Москва)

Семёнова Елена Владимировна (г. Москва)

Сайгушева Татьяна (г. Якутск)

Поваров Сергей (г. Москва)

Поваляев Валерий Сергеевич

Осенняя Ксения (г. Москва)

Михеев Игорь (г. Санкт-Петербург)

Михайловъ Александр

Меркушев Виктор (г. Санкт-Петербург)

Кузнецова Ольга (г. Москва)

Зорин Виктор (г. Санкт-Петербург)

Злобина Ангелина (г. Москва)

Журавская Анастасия (г. Тверь)

Дашлай Фазил (г. Батайск)

Григорьева Лада (г. Санкт-Петербург)

Грановская Галина (г. Москва)

Гофман Михель (США)

Гостева Елена (г. Москва)

Виольева Лада

Астахов Ярослав

Абоимов Константин Александрович (г. Санкт-Петербург)

Шахматов Александр Васильевич

Толстиков Николай Александрович (г. Вологда)

Стародымов Николай Александрович (г. Москва)

Смысловский Игорь Алексеевич

Новохатский Сергей Николаевич (г. Волгоград)

Новикова-Строганова Алла Анатольевна (г. Орёл)

Можаев Андрей Борисович (г. Москва)

Михановский Вадим Семёнович (г. Новосибирск)

Кучинскайте Дарья (Украина)

Курганов Алексей Николаевич (г. Коломна)

Ивин Алексей Николаевич (г. Киржач)

Иванов-Остославский Павел Игоревич (Украина)

Ваганов Игорь (г. Череповец)

Булевич Тамара Анатольевна (г. Красноярск)


Новости 1 - 86 из 86
Начало | Пред. | 1 | След. | Конец По стр.


  
Система электронных платежей