Авторы

11.10.2013
http://prazdniki21.ru/images/idoblog/upload/62/shmelev.jpg

Тело великого русского писателя Ивана Шмелева перезахоронено в некрополе Донского монастыря. Умирая, писатель завещал погрести себя рядом с могилой отца. Только в 2000 году это стало возможным осуществить. Париж отпустил великого русского писателя на Родину, которой он посвящал свои книги. Одна из таких книг - автобиографичный роман «Лето Господне». Именно ребенок становится в романе главным действующим лицом, через восприятие  которого читатель знакомится с Москвой прошлого столетия.

Из истории литературы 19 века известно, что русские писатели неоднократно обращались в своих произведениях к Москве или к теме детства. Обращались к Москве Грибоедов, Жуковский, за несколько лет до «Горе от ума» написавший повесть «Марьина роща», Островский, из 47 пьес которого в 29 действие происходит в Москве. К Москве исторической обращались Пушкин и Лермонтов. Москву 70-х годов 19 века талантливо изобразил П.Д.Боборыкин в романе «Китай-город». К теме детства обращались С.Т.Аксаков, Ф.М.Достоевский. А если вспомнить одну из самых «московских» книг Л.Тостого «Анна Каренина», где действующими лицами можно смело назвать Смоленский бульвар, Охотный ряд, Тверскую улицу, Воздвиженку, пруды зоологического сада, то станут понятны и генетические корни романа «Лето  Господне».

Из биографии Шмелева мы знаем, что в пору своей юности он особенно увлекался творчеством Толстого. Вспомним первую часть трилогии Толстого «Детство», где повествование ведется от первого лица главного героя Николеньки  Иртеньева. Шмелев в своей книге как бы соединяет детскую непосредственность Николеньки с образом Москвы в «Анне Каренине», привносит в него православное содержание, добавляет мотив воспоминания, и перед читателем предстает самобытнейшее произведение литературы русского Зарубежья! Зарисовки быта, архитектуры и природы столицы, оживляемые в памяти писателя, помогают ему полнее раскрыть духовный смысл Православия.  

Детство Ивана Шмелева прошло в районе «широкого, теплого Замоскворечья» в семье известного в то время подрядчика по строительным работам. Мир ребенка в романе охраняется старым Горкиным, плотником и любимцем отца мальчика. Всегда рядом  - поверенный по делам семьи Василь-Василич, знающий меру плут и вообщем-то честный человек по отношению к хозяйскому добру. Отдельное место в сердце ребенка занимает его отец, а вот мать на страницах книги появляется эпизодически, ее описание дается Шмелевым незначительными штрихами. Прочие люди в глазах ребенка предстают в особом свете любви, поэтому в романе трудно найти изображение темных сторон человеческой души. Даже дядя, казавшийся во время болезни отца алчным кредитором, в конце романа оказывается любящим родственником. Шмелев точно изобразил чистоту детской души, не обремененной тяжестью греха. Поэтому-то книга представляет собой яркую зарисовку московской  жизни конца 19 века. Это Москва глазами чистой детской души.

Любой район старой Москвы имеет свое лицо, свои обычаи, традиции, свои храмы. Но представление о городе в первую очередь могут дать его жители. Мир шмелевской Москвы богат и разнообразен своими героями. На страницах романа перед читателем проходят образы рассыльных и банщиков, плотников и каменщиков,  дворников и сторожей, пекарей и торговцев, священников и нищих. Одни образы взяты с самой натуры, другие описаны так, словно это сказочные персонажи.

Таким предстает молодой пастух в главе «Егорьев день». Поздняя Пасха. Утро. Над Москвой разлита розовая заря. Рожок в руках старого пастуха превращается в волшебную флейту. Писатель изображает игру на обыкновенном деревенском рожке: он «заиграл так громко, что даже в ушах задрезжало... потом заиграл тоньше... стал забирать выше, жальчей, жальчей... - и вдруг заиграл веселое...». Самое волшебство начинается, когда рожок в руки берет молодой пастух. Плач стоит на улице, но такой «приятный и сладостный», а потом, вдруг, переходит в плясовую,  и «пошла плясать улица...».

Не менее ярко Шмелев рисует москвичей во время церковных и народных гуляний и праздников. На Пасху двор, где живет мальчик, преображается: люди в цветных пасхальных одеждах, их волосы помазаны маслом, они просят друг у друга прощение и радостно приветствуют себя: «Христос Воскрес!». Сладкая пора детства героя медленно, но верно проходит в памяти Шмелева: «и люди золотые, и серые сараи золотые, и сад, и крыши... и небо золотое, и вся земля». Даже обитатели знаменитого Хитровского рынка, закрытого уже после революции большевиками, показаны не как уголовники, воры и убийцы, а  как «случайный народ», пропащий, опустившийся до нищеты, но «от  с л а б о с т  и» своей. А если так, то его жалеть, а не хаять, следует. Таким же вниманием окружена «вроде юродная» Пелагея Ивановна, выжившая из ума женщина, но со складной русской речью. Ее слова в доме воспринимаются не иначе как пророческие. Впрочем, не только она, но и некоторые другие образы обладают ореолом святости, несмотря на то, что ведут самую обыкновенную жизнь.

Мир горний и мир дольний сливаются в лете Господнем так, что порой читатель не  чувствует хода реального времени, - это один бесконечный круг церковного богослужения, когда и люди, и святые предстоят в молитвенном единении. Так старичок-торговец в одном тулупе жмется от московского мороза, а рядом - бумажный Ангел за витриной магазина «прижался к стеклышку и мерзнет». Горкин во сне ребенка «сливается» с царем Соломоном, а уже на следующий день он, «как мученик, ребрышки все видать», состязается с немцем на льду Москвы-реки. Маленький штрих к портрету и перед читателем сразу возникает образ Василия Блаженного! И противостоит ему не простой немец, а сам Ледовик, которому не только «мороз, ему все нипочем».  Уже от лица автора звучат грустные слова о прошедших временах: «до сего дня живо во мне нетленное: и колыханье, и блеск, и звон, - Праздники и Святые, в воздухе надо мной, - небо, коснувшееся меня». Не только в памяти остались знакомые с детства Пушкин, московские святители Петр, Алексей, Иона и Филипп, чьи именины празднуются так, будто это живые люди, и покровитель Москвы «святой Егорий», - их настоящее место в сердце уже ставшего взрослым человека.  Мир людей в романе тесно соприкасается с образом Москвы златоглавой.

Колокольные звоны, чудотворные иконы, московские храмы и монастыри наполняют пространство романа. Это то, что окружает маленького героя, на что он смотрит большими удивленными глазами. Перед читателем открывается дивная картина православной Москвы, где «Спас-Наливки. Розовенькая, Успенья Казачья... Григорий Кесарейский, Троица-Шаболовка... Риз Положение... а за ней, в пять кумполочков, розовой-то... Донской монастырь наш, а то - Данилов... А под нами-то, за лужком... белый-красный... кака колокольня-то с узорами, с кудерьками, а?! Девичий монастырь это. Кака Москва-то наша!..». Сколько храмов, столько раз перекрестится Горкин, каждой церкви - свой поклон. На Крестный ход  выходят все приходы с хоругвями так, будто это один большой собор движется на встречу Христу и Богоматери! Мелькают по улочкам Москвы хоругви с Пятницкой, с  Ордынки, с Ильинки, проходят с иконами из Кадашевской слободы, - вся Москва «сияет Праздниками, Святыми, Угодниками, Мучениками, Преподобными...». И только стон благовеста, перекликаясь с веселым золотым перезвоном, стоит над рекой: «По-мни!». Москва-река, как соборы и святые, одухотворена. Она дышит, она «вольной водицей пахнет», с ней, с кормилицей, можно поздороваться, она же молчит и серебрится; и только на глыби ее лежит девушка-утополенница - «как живая, вся в своем образе природном».

Возвышается над рекой Кремль - древнерусская крепость, образ которой формировался на протяжении трех веков (с конца 15-го по конец 18-го). Кремль для мальчика все равно, что другой город, в который можно поехать только на большой праздник. Он внимательно слушает, как Горкин с гордостью вспоминает время, когда они артелью работали в Кремле. Старая крепость вызывает чувство большой гордости за Москву. Сколько храмов, сколько монастырей только за одними стенами с мощными башнями и двуглавыми орлами! Писатель помнит эти стены не просто кирпичами, для него это «древний камень, и на нем кровь, святая». В соборах живут святые, цари не умерли, а спят в ожидании, когда «Воздвижется Крест Харсунский, из Кремля выйдет в пламени». С какой ответственностью приступает артель плотников к выполнению сложных подготовительных работ по иллюминации Кремля! Вся Москва ведь потом будет говорить! Под Святыми Воротами на Красной площади «шумит уже вербный торг». Святые Ворота - это ворота Спасской башни. Проходя через нее, любой человек должен был снять шапку и перекреститься. За выполнением этого обычая следила охрана башни. Если кто-то из приезжих не снимал шапку, его отлавливали  и заставляли отбивать пятьдесят поклонов перед Спасом. Прямо над воротами размещалась икона Спаса Нерукотворного, один из наиболее почитаемых образов всего православного мира.

На Пасху в Кремле всё окрашивается в праздничные тона: суеверный Антипушка, упористая Домна Панферовна, Иван Грозный в алтаре Архангельского собора, Царь-колокол, в который залезают «для здоровья», Царь-пушка и «под ней рожа страшная-страшная», Иван Великий с узкой каменной лестницей, ведущей на самый верх колокольни. Кремль живет своей жизнью, одновременно празднуя вместе с людьми Пасху. Воспоминания писателя о детстве,  стирают границы между прошлым и настоящим.

На исходе лета вся Москва собирается есть яблоки. Стоит над городом Яблочный  Спас! Стилистически Шмелев выделяет некоторую близость между самыми обыкновенными яблоками и районами Москвы. «Вот и Канава, - говорит Горкин и показывает на стоячую воду, - вот и Болото по низинке». Вскоре происходит встреча с торговцем яблок Крапивкиным, который предлагает им разные сорта: «вот белый налив... вот ананасное-царское... вот анисовое монастырское... вот титовка...». В романе «Лето Господне» каждый праздник, будь-то Святки, Масленица, Пасха или Яблочный Спас невозможно представить без какой-нибудь части старой Москвы. Так, например, яблоки из сада Донского монастыря «особенно духовитые - коричневое и ананасное». Нельзя представить первопрестольную без гаранькинских расстегаев, без отборной ветчины «Арсентьича» в зеленом горошке,  слава которым «на всю Москву-с!».

 Ранней весной каждый дом наполняется веточками вербы, весело, перезвоном, на  Пасху Москва открывает окна после Великого Поста, а на Радуницу всем миром пойдет в «замоскворецкую палестину», Данилов монастырь. В романе становится возможным охватить одним взглядом всю древнюю столицу. С высоты Воробьевых гор  она кажется мальчику игрушечной с золотыми крестиками на маковках церквей. Когда Сергей Иванович, отец мальчика, читает стихи Федора Глинки, все внимательно их слушают, и слезы у всех на глазах, и возглас Крынкина, хозяина трактира: «Да ведь это-то, прямо!.. во-от, куда дошло, в-вот!..Ну вся-то тут Расея наша!..».

Горбатые московские улочки с деревянными домами, люди, живущие в этих домах, храмы, куда они приносят свои радости и скорби, - всё это микромир одного человека, который смог сохранить чистоту детской души и поделиться ею с другими. Этот человек - Иван Сергеевич Шмелев. Светлая ему память!



Опубликовано в Литературно-общественном журнале "Голос Эпохи", выпуск 4, 2013 г.



Возврат к списку

Петров В.

Маслова Н.В., Антоненко Н.В., Клименкова Т.М., Ульянова М.В.

Антоненко Н. В., Клименкова Т. М., Набойченко О. В., Ульянова М. В.; науч. ред. Маслова Н.В. / Отделение ноосферного образования РАЕН

Антоненко Н.В., Ульянова М.В.

Шванева И.Н.

Маслов Д.А.

Милованова В.Д.

Куликова Н.Г.

Набойченко О.В.

Астафьев Б.А.

Маслова Н.В.

Мазурина Л.В.

Шеваль М.

Швецов А.А.

Качаева М.А.

Бородин В.Е.

Н.В. Маслова, В.В. Кожевникова, Н.Г. Куликова, Н.В. Антоненко, М.В. Ульянова, И.Г. Карелина, Т.Н. Дунаева, В.Д. Милованова, Л.В. Мазурина

А.И. Богосвятская

Маслова Н.В., Юркевич Е.В.

Маслова Н.В., Мазурина Л.В.


Новости 1 - 20 из 86
Начало | Пред. | 1 2 3 4 5 | След. | Конец Все


  
Система электронных платежей