Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Подписка на рассылку

Век IX. Пророчества и указания

Ф.М. Достоевский.
Неуслышанный пророк

(Отрывки из недописанной книги)

Фёдор Михайлович Достоевский ещё при жизни имел репутацию сердцеведа. Нет, пожалуй, другого писателя, чьё творчество было бы так надрывно, так исповедально. Фактически, всё оно есть исповедь автора, история его жизни, его страдающей души. Может, оттого иногда столь тяжело бывает читать иные произведения его, что они не вымышлены, что боль лишена в них покровов, ибо исторгнута из недр души писателя, и чувства и переживания в них очень личные. Нет, не чернилами написаны строки этих великих книг, но слезами и кровью сердца их автора! Достоевский сказал однажды: «Никогда не выдумывайте ни фабулы, ни интриг. Берите то, что даёт сама жизнь. Жизнь куда богаче всех наших выдумок! Никакое воображение не придумает вам того, что даёт иногда самая обыкновенная, заурядная жизнь. Уважайте жизнь!» Этому завету сам Фёдор Михайлович следовал свято. Все происшествия и коллизии списаны им из реальной жизни, собственной его жизни, жизни близких ему людей, и, благодаря таланту художника, сплетены в единый клубок.
При этом многое из написанного Достоевским кажется порой нереальным, фантастичным. Но на деле не фантастика это, а лишь прозрение вглубь вещей, не поверхностную реальность, серую повседневность показывал автор, но реальность глубинную, невидимую простым глазом. «Я реалист в высшем смысле, т.е. изображаю все глубины души человеческой…» – говорил о себе сам Фёдор Михайлович. И не преувеличивал. Его реализм – это реализм пророка, а пророчества не могут выглядеть будничными. Характеризуя эту особенность творчества писателя, можно сказать, что, если современники его повествовали о настоящем, то Достоевский – о вечном. Темы, которые поднимал он никогда не бывали сиюминутны и конъюнктурны. Потому наследие Фёдора Михайловича не устареет никогда, оно всегда будет звучать до боли современно и остро.
СЕМИПРОКЛЯТИНСК
…Она ушла из жизни в неимоверных страданиях, однако перед самой смертью примирившись со всеми, простив всех и успокоившись в первый раз за долгие годы болезни, и теперь холодная, чужая, лежала на столе с лицом ясным, не искажённым, наконец, мукой. Он сидел рядом, бледный и измученный, точно и сам уже не жилец, освещённый тусклым светом близящегося апрельского серого, промозглого утра, и догорающая свеча едва-едва поблёскивала в углу, угасая, подобно самой жизни. В эту первую ночь без неё он вдруг пришёл к странному выводу:
- Всё-таки она любила меня беспредельно… И никогда, никогда не могли бы мы перестать любить друг друга; даже, чем несчастнее были, тем более любили… Я, наверно, виноват перед нею… Она заслуживала лучшей доли, а я ничего не мог ей дать, не мог облегчить страданий её. Обманул надежды… Но кто знает, с кем бы была она счастлива? Маша, Маша… Встретимся ли мы с тобою? ТАМ? Прости меня, Маша, за всё! Прости!
Слёзы катились по желтоватым, запавшим щекам. А лицо покойницы было просветлённым, точно первый раз узнала она счастье… И в эту ночь не шли на память бесчисленный ссоры, припадки безумия, в которых она, харкая кровью и колотясь головой о стену, проклинала его, желала ему смерти и винила в своей искалеченной судьбе, в нищенском существовании их, в своих разрушенных мечтах… Всё это ушло, забылось, а перед глазами стояла та прежняя Маша, какой увидел он её в первый раз…
***
Ещё только направляясь к месту будущей службы, Фёдор Михайлович чувствовал, что в жизни его грядут какие-то очень большие события. «…Кажется мне, что со мной в скором, очень скором времени должно случиться что-нибудь очень решительное, что я приближаюсь к кризису всей моей жизни, что я как будто созрел для чего-то, и что будет что-нибудь, может быть, тихое и ясное, может быть, грозное, но, во всяком случае, неизбежное…» – писал он в одном из писем.
После долгих лет пребывания в остроге служба рядовым казалась большим облегчением, благо местное «высшее общество» было весьма радо знакомству с петербургским писателем, пусть даже и подзабытым теперь – здесь и такой в диковинку. Приглашали в разные дома, где просили почесть что-нибудь, задавали многочисленные вопросы на самые разные темы, начальство зазывало на чай, разрешили даже и квартиру снимать в городе, недалеко от казармы… Однажды пригласил к ужину местный таможенный чиновник, Александр Иванович Исаев, человек добрый, но сильно пьющий.
- Приходите, пожалуйста! Мы с женою будем счастливы! Мы ведь ваших «Бедных людей» читали, восхищались даже! В особенности супруга. Она у меня женщина начитанная, интеллигентная. Отец её, француз, был директором Астраханской гимназии. Так что сами понимаете, какого полёта женщина. Ей, конечно, скучно приходится здесь… Так вы уж придите! Я уверен, она вам очень рада будет. Ну, и я, конечно, премного признателен… Придёте?
- С большим удовольствием, – кивнул Фёдор Михайлович.

Войдя в небогатую квартиру Исаевых, Достоевский увидел перед собой изумительно красивую женщину лет двадцати восьми. Тонкая, изящная, со светлыми волосами и огромными, печальными глазами, она протянула ему свою белую, маленькую руку. Несколько мгновений Фёдор Михайлович стоял, как вкопанный, не в силах оторвать глаз от этого поразившего его лица. «Какое удивительное лицо! Прекрасное! Но, однако же, сколько страдания в нём! В глазах! Кажется, очень страдала она… Несомненно, душа у неё высокая, вот, только добрая ли? Если б только сумела она остаться доброй…»
- Позвольте представить вам мою супругу, – переминаясь с ноги на ногу, заговорил Александр Иванович. – Мария Дмитриевна!
Достоевский вздрогнул и, спохватившись, поцеловал протянутую руку хозяйки:
- Весьма рад знакомству, – пробормотал, стараясь скрыть волнение. Второй раз в жизни так забилось сердце его при виде женщины, как тогда, в Петербурге, когда предстала перед ним великолепная красавица Авдотья Яковлевна Панаева, и он на миг потерял дар речи, ослеплённый ею…
Исаева болезненно улыбнулась и пригласила гостя к столу.
За ужином Александр Иванович быстро опьянел.
- Эх, Фёдор Михайлович… Все мы Макары Девушкины, все мы, бедные, несчастные, униженные и растоптанные! Горемычные! – вздыхал он, растягивая слова и размазывая по лицу слёзы.
Мария Дмитриевна побледнела и бросила на мужа гневный взгляд, которого он, впрочем, не заметил. Наблюдая за ней, Достоевский понял, отчего так жестоко страдает эта умная, образованная и очень гордая женщина. Как нестерпимо было ей её положение: вечно пьяный муж, от стыда за которого она не находила себе места, беспросветная нищета, кромешное одиночество, сплетни, окружавшие её и её сына, и, наконец, непроглядная, страшная, беспросветная мгла в будущем. Сердце Фёдора Михайловича наполнилось жалостью к Исаевой, ему стало больно смотреть на её проникнутое скрытой мукой лицо, которое он почти не мог вынести.
Наконец, Александр Иванович уснул, сидя прямо за столом. Мария Дмитриевна поглядела на мужа, закусила губу и с трудом сдержала слёзы.

Продолжение следует...


  
Система электронных платежей