Авторизация
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:
Подписка на рассылку

Иван Савин. Новые годы

30.12.2011

Иван Савин. Новые годы

31 декабря 1917 года

Если много думать о счастье, если очень хочется счастья, оно начинает сниться. Если цепко верить в счастье, - слышен шелест его крыльев.

Вчера мне снилась огромная птица с такими нездешними глазами, что под ее сверкающим взглядом, на снегу сухом и бескрайнем, расцветали цветы, тоже неземные, странные. Радужным парусом плыла волшебная птица по синему морю неба, в человечьи сугробы сыпала Божьи жемчуга. Я низал их в длинное ожерелье, целовал их бледно-розовые угольки, перебирал как четки.

Вчера мне снилось странное счастье. И потому так гулко стучит сегодня непростительно-молодое сердце. И потому так доверчиво следят наивные глаза за часовой стрелкой, бегущей к 12-ти.

Прогрохотал год, непохожий на другие. Чья-то неумолимая рука вздернула весь край мой вспененный. Многое сгибло, многие.

Но та же тихая жизнь ходит по улицам-просекам южного городка. Сонный сторож бьет в сонную доску. Так же горят звезды.

Желтые языки свечей у пианино в желтой комнате - те, что и раньше. Светлое золото в заветной бутылке шампанского - ах, как мне дороги сегодня все буржуазные предрассудки - остро искрится.

Пусть - революция. Молодость и безрассудная жажда счастья выше мировых сдвигов. Мягким баритоном поют часы: - 12. Звенит стекло, голоса звенят...

- С новым годом, мама, все вы близкие, верящие! С новым годом, все дальние, невидимые! С новым годом, Русь бурлящая! Вселенная, с новым годом!..

Вчера мне снилось такое странное счастье...

31 декабря, 1918 года

Кто сегодня власть, разве важно? Разве важно, что вчера, изрезав морозную тишь дробью выстрелов, в ночь истории ушли петлюровцы, сменившие высокородного пана Гетмана!

И что завтра нетрезвой лавой разольются по улицам-просекам старосветского городка - большевики.

Мы все теперь нетрезвые... Не то от самодельного вина из черной смородины, мутного и кислого, не то от слишком быстрого бега событий, не то от нудной долгой усталости. Не разберешь.

Зеленые квадраты светящихся окон разбегаются по площади дрожащими полосами. В душном зале уездного земства шумно и фальшиво-весело. На эстраде - оркестр из семи человек Еськи Лохвицкого, он же парикмахер и набивщик папирос. Подслеповатый Еська молитвенно дует в хрипящую флейту, и нелепо колышатся фалды его фрака времен Севастопольской войны. Завтра новый год, надо казаться веселым. В табачном дыме пляшут вышибленные из жизненной колеи люди: у буфета стойко глотают денатурат те, кто завтра проглотит за кладбищем - местом упокоения всех буржуев - советскую пулю. Некто безобразно-пьяный, некогда бывший тонким художником, выкрикивал:

- Одеколон, силь воус плайт!

- Удивительно, - говорит мне та, которая так часто похожа на птицу с нездешними глазами, - удивительно, что у Владимира Павловича французские слова приобретают английский оттенок...

По-моему, это совершенно безразлично: английский, малайский или санскритский! Главное, - это сбросить с себя на миг, на час угрюмую тоску. Завтра новый год, надо верить в невероятное, в сладкие капли счастья...

31 декабря, 1919 года

На станции Крематорская получилась железнодорожная пробка, и мы не успели проехать в Ростов прямым путем. Повернули направо, через Крым, оттуда морем на Кубань, к полку.

Сквозь задымленные двери вагонов - "ни одной лошади, но зато 70 людей" - изредка слышали рождественский звон в деревенских церковках, очень густо крестились, в консервной жестянке варили невкусный кофе и много думали о том, чего уже никогда не будет. И была в этом "никогда" такая боль, что, тайно друг от друга, молились по ночам:

- Боже, возьми меня к Себе!..

С пулеметами на площадках - всюду бродили махновцы - проехали бедные станции Приазовья, Сиваши, Джанкой.

Симферополь, вокзал. Полутемно. На стульях, на столах, на скамьях, на полу тревожно спят люди в английской ветоши. Черная стрела огромных часов остановилась на двенадцати.

- А ведь завтра новый год, - вспоминает вдруг мой брат Павел и будит старшего брата Михаила - (помяни их, убиенных. Господи, егда приидеши во Царствие Твое!)

Быстро, как будто действительно мы верим в счастье и в новый год, идем к буфету, теплое пиво разливаем по грязным стаканам.

- Ну, всего!.. - говорю я, глотая горьковатую воду. О новом годе, о новом счастье как-то неловко и вспоминать...

31 декабря 1920 года

В сказочные времена, то есть года четыре тому назад, в этих огромных комнатах бегали девочки в форменных платьях, о любви и о высших курсах мечтали выпускные, чинно плыли классные дамы, инспектриссы и директриссы, заливались звонки в длинных коридорах. Кажется, и до сих пор сохранилась на фронтоне надпись из серого камня:

МЕЛИТОПОЛЬСКАЯ КАЗЕННАЯ ЖЕНСКАЯ ГИМНАЗИЯ

А теперь здесь "Городок военных", находящийся под особым покровительством Ч.К.

В трехэтажном здании шесть неразбитых окон: топим на обгоревшем полу, бросая в ураганные костры парты и доски: едим "свое": два раза в неделю разрешается ходить по городу с сумой - все равно полуголый, без документов, из оцепленного стражей города не убежишь. С каждым днем все труднее наш горький промысел: больно уж нас много здесь, тысяч двадцать. До поздней ночи, босиком в снегу, ходишь, а принесешь "домой" - две-три корки.

Полковник О. всю дорогу от Таганаша в Мелитополь, молчал и пронес во рту небольшие золотые часики. Корнет Д. пронес значок первого Кубанского похода в волосах. Осторожно вынимаем из трубы недействующего отопления, смотрим...

- Без пяти двенадцать.

- Позавчера я выпросил молока, - шепчет полковник - по анкете - старший писарь, - к сегодняшнему дню берег. Выпьем... Не за новый год, не за счастье, а так - за жизнь... Выпьем, товарищ денщик! В анкете, семнадцатой по счету, в графе "чин и должность" я написал корявым почерком "деньщик командира полка".

Пью замерзшее молоко, а сердце, по образному выражению Инокентия Анненского, "счетчик муки, машинка для чудес" - так несказочно болит...

31 декабря, 1921 года

Какая разящая разница: тогда, лет восемь тому назад, заревом огней пылал Невский, бурлила таинственная - толпа всегда таинственная - цепь человеческой волны, цокали копыта рысаков, ревели автомобили, кружился снег, такой неповторимо - белый. Теперь пустынно и страшно на главной улице блистательного Санкт-Петербурга, вой выстрелов и слабые крики в переулках. А снег летит, Не тот - неповторимо белый - не тот. Тяжелый, тающий, серый снег... Дома, в высокой комнате по Литейному, тоже пустынно: керосиновая бутылка на подоконнике, стол из ящиков, двуногий диван темного, изорванного шелка в стиле Людовика XIV. Прости Король-Солнце! и вездесущая буржуйка весьма капризного нрава - всегда дымит. Вот и все. Но после подвалов ЧК - замком сказочной принцессы показалась мне эта нищая комната. Только сегодня я заметил, что не всегда приятно, замерзнув в канцелярии, садиться верхом на кашляющую печь, что двух фунтов прелого хлеба не может хватить на неделю, что нет у меня книг, ни покоя, ни той, что похожа на птицу с нездешними глазами...

В ночь под новый год хочется хоть брызгов былого, намека на уют и радость. А если нет их, солнечных брызг, надо лечь на двуногий диван, закутаться шинелью, мешками и портьерой, вспомнить вырванные с корнем годы. Пусть присниться она - жизнь отгоревшая.

- С новым годом, сон. С новым годом, поэт мой бессмертный...

31 декабря, 1922 года

- Глупость, все эти новые годы! Ну, чем отличается сегодняшний день от вчерашнего? Абсолютно ничем. Просто условились делать вид, что верят в чепуху. Я, если и пью, то только потому, что вообще любитель алкоголя, будь то даже эстонский спирт, - говорит кто-то из них, из чужих, из случайных.

- Как хорошо не верить, считать то новое, что движется на нас, просто первым января. Вера обязывает, жжет суровым огнем и жалко отцветает, обманывая. Безверье искренно, безверье - мудрый друг, вера - безумная невеста... И, может быть, он прав, хихикающий любитель алкоголя.

- Он лжет, - говорю сам себе тихонько и, сквозь табачный дым, вижу живые и мертвые глаза тех, кто даже под пулей - верил. Кто знал, что не умирает счастье, а только прячется в пещерах, недоступных земным ураганам, что грянет час и над бешенным миром затрепещут крылья Жар-Птицы.

- Пью за тебя! - беззвучно кричу я грядущей птице, - пью за страну обетованную, пью за близких и далеких, пью за ослепших от слез матерей, за сгорбленных отцов, за идущих по миру детей, пью за правых, за живых и умученных!

31 декабря 1923 года

И вот опять...

Высокое окно глядит во двор синим квадратом. Тонкий пласт снега ползет с крыши... Вон, левее четкого зигзага трубы, боязливо зажглась труба. - Видите, - кроткая какая! Таких мигающих камней много на пальцах Богоматери.

Горит звезда дальняя. "Далекая" - бежит по бумаге бесшумное перо и останавливается у края... Знаю - в капле чернил, на острие пера сверкающий рой нетерпеливых слов: разбежится снова острая сталь, - и покроет шуршащую бумагу новыми строками о звездах тихих, о дремлющем вечере, о грустной грусти...

Но слов не надо. Пусть тлеют звезды в горниле неба, пусть плачет грусть - слов не надо. Подумаю о чем-то хорошем, ласковом, стыдливо подойду к окну, обожгу горячее лицо влажным холодом стекла и, вглядываясь в звезды - камни на пальцах Божьей Матери, скажу так, как говорят только бездомные, безродные, юродивые во Христе, скажу с горьчайшей мукой и просветленной радостью:

- Боже, услыши нас! Ты видишь - общей могилой стала земля Твоя, Русь Твоя благостная изрыта миллионами Голгоф. Боже, услыши нас! Море слез из выплаканных глаз льется сегодня на древние иконы в домах Твоих пресвятых, небывалым горем раскалены губы тех, кто с непререкаемой верой в милость Твою целует сегодня лик Твой. Мы растеряли по долгим, по черным путям все силы, всю волю, всю жизнь о Боже, услыши нас! Осени нас в ночь эту великую, миром, хоть немного радости забытой пошли! Поведи нищенку Твою - Россию - по новой тропе нового года, новых лет, к жизни новой. Боже, услыши нас!..


Возврат к списку


    
Система электронных платежей