Архимандрит Феодосий (Алмазов). Мои воспоминания (Записки соловецкого узника) (2)

27.05.2017

Архимандрит Феодосий (Алмазов). Мои воспоминания (Записки соловецкого узника) (2)

Приобрести книгу можно в магазине "Слобода "Голос Эпохи""
http://www.golos-epohi.ru/eshop/catalog/128/15099/

Глава II
Очерки религиозно-церковной жизни в России
(1917-1931 гг.)

Первые шаги победоносной революции

Настоящие очерки-воспоминания являются показаниями образованного и мыслящего очевидца с первых шагов революции, центром которой был Петроград. Дополняются они показаниями других очевидцев — петроградцев, так как картины революции настолько сложны и многогранны, что одному не под силу всё видеть. Всё, впрочем, проверено тщательно и осторожно.

Автор этих очерков все первые десять лет революции прожил в Петрограде, в рабочем громадном доме, и его показания являются редкими по близости автора к переживаниям рабочей среды, рабочих окраин. За десять лет революции (1917-1927) автор, кроме тюрем, никуда не выезжал (в Москве был в 1924 г.). С половины 1927 г. автор очерков очутился в Соловецком каторжном лагере и дальнейшие его свидетельства дополняются показаниями других каторжан и ссыльных, привезенных на эти острова со всех концов необъятной России. Это — острова смерти, слез, горя, страданий и невыносимых работ. Теперь туда ссылают рабочих и крестьян, неповинующихся каторжному режиму, водворенному во всей многострадальной России. О Соловках — отдельный подробный очерк.

Нигде мы не даем непроверенных сообщений. Могут нас упрекнуть в том, что наши очерки с техническо-литературной стороны не являются ни систематическим изложением материала, ни хронологическим. У нас — ввиду сложности картин и громадности <охваченной в описании> территории — систематический и хронологический методы переплетаются, иногда причудливо. Мы этим не смущаемся: верность действительности — вот наша задача. К выполнению ее давно зовет нас корифей богословской литературы, маститый заслуженный профессор Священного Писания Нового Завета Николай Никанорович Глубоковский. «Наше положение, — говорит он нам в своем письме от 20. XII. 1930, — истинно Голгофское: одни (большинство) распинают, другие помахивают главами своими, но, кажется, еще никто не бьет себя в грудь. Тем ценнее и важнее Ваши воспоминания. Ведь воспоминания духовных о страданиях духовных лиц мне еще не попадались. Будем верить и утешаться, что и Великая Россия несет искупительные страдания за весь объюродивший мир, представители которого — англичане имеют наглость говорить в палате лордов, что они с интересом наблюдают этот социальный опыт... Слепые вожди слепых...»

В этих ценных заявлениях Н. Н. Глубоковского оправдание и того, что наши воспоминания имеют до некоторой степени автобиографический характер. Не нужно этому удивляться. Что было со мной, то было в тех или иных обстоятельствах и со всеми другими. Мы страдали гораздо меньше других, но на то воля Божия.

В Петроград я приехал из Пскова 15 марта (везде употребляется новый стиль) 1917 года утром, на Варшавский вокзал и остановился в рабочем квартале, на большом проспекте недалеко от двух самых больших фабрик Петрограда. Дом, где я постоянно останавливался, а потом прожил десять лет революции, громадной величины, с населением до 2000 человек. Население почти исключительно рабочее и из всей массы я выделялся очень. Дом кипел новостями, распространявшимися в рабочей среде в преломлении рабочего сознания.

Проездом в Петроград с фронта, где я был дивизионным благочинным, в Пскове я остановился по указанию главного священника армии северного фронта в главной гостинице, отведенной фронтовому генералитету. В Псков я прибыл, должно быть, 27 февраля 1917 года. Не помню речей протоиерея Покровского и протоиерея Беллавина, но обстановка была <здесь> тревожная, паническая. Нужно сказать, что за двое суток до моего приезда при входе в гостиницу был убит ее комендант, очень добрый и мягкий, всеми уважаемый заслуженный генерал. Убил его студент в солдатской форме, вероятно социалист-революционер, в вестибюле и безнаказанно скрылся.

Генералитет был потрясен и деморализован. Кто-то другой-де наведет порядок. Меня отговаривали ехать в Петроград. Я собирался выехать 13 марта (28 февраля), но из деликатности уступил, отложив на один день свой выезд. Ничего не случилось со мною неприятного, когда я выехал на следующий день. Однако случилось нечто очень интересное.

В Луге я вышел из вагона и был свидетелем митинга солдат, с которыми говорил какой-то военный, кажется, Энгельгардт, член Государственной Думы, как мне сказали. Убеждал поддержать переворот. Солдаты неизвестных мне запасных частей слушали и недоумевали — таково <мое> впечатление. Поезд мой ушел, платформа была пуста. На станции на дальних путях стоял какой-то другой поезд под парами с одним или двумя классными вагонами. Кто-то дал мне разрешение сесть в этот поезд. Я поехал.

В купе второго класса никаких пассажиров. Вагон экстренного поезда был свободен, кроме одного запертого купе. Кто-то в нем сидел — не видел. На одной из станций, под самым Петроградом, с путей (<когда> поезд был остановлен) подошел к вагону с наставленным на меня револьвером (я был при знаках своего сана) кто-то в солдатской форме и потребовал сдачи оружия и указания ехавших <еще в вагоне>. Я стоял на выходной площадке и ответил:

— Оружия у меня нет, кто едет не знаю.

Солдат, спрятав свой наган, вошел в вагон и скоро вышел. Поезд пошел дальше без остановок, свистков и звонков. Вышел <я> из поезда в Петрограде. Нашел в первом поезде свою рясу, забытую при выходе из него в Луге: не украли! Народу, солдат, — видимо-невидимо. На меня никто не обращает внимания. Офицерство стушевалось, без оружия. Мне потом очевидцы передавали позорные факты. Масса петроградского офицерства вела себя трусливо.

После большевистского переворота (25. X. 1917 старого стиля), кажется, зимой 1917-18 гг., большевики в Москве назначили регистрацию командного состава императорской армии. Во время этой регистрации большевиков в Москве было не более 5000 человек, кроме сочувствовавших им рабочих (их симпатии всегда очень изменчивы). Офицерства же в Москве в это же время было до 30000. Тогда еще по домам не было обысков оружия и в распоряжении противников большевиков его было достаточно. Но это уже был мертвый груз: некому было им пользоваться. Военные не учли выгод своего подавляющего большинства. С тупой, не возбуждающей сожаления и сочувствия покорностью, ждала эта масса регистрации. Ни мысли, ни инициативы не проявляла эта масса, краса и гордость императорских парадов. Привыкли действовать только «по приказу». Полное, политическое невежество. Последнее и ко мне относится.

Ни у кого не явилось ни мужества, ни охоты стать во главе этой массы или, по крайней мере, сговориться для будущего выступления и произвести контрпереворот. Впрочем, это было тыловое офицерство. Его психологию и развлечения, как и тыловую работу, я знаю по своей запасной пехотной бригаде, где я сначала был благочинным. Даже работать мешали. Я помню случай, когда солдату за представление по начальству прокламации социал-демократов дали награду 10 рублей и не приняли никаких мер против пропаганды. И не удивительно.

Картавый полковник запасного батальона, в котором я был священником, Стрельников, первую свою речь к солдатам начал (мне передавали очевидцы) словами: «Тридцать три года я ждал этого дня!» А работая ранее, до революции, в царские дни после молебнов начинал <говорить> свою однообразную речь словами: «исстари так повелось». И когда мне однажды это «исстари» надоело — <я> выявил в своей речи к солдатам в присутствии Стрельникова происхождение, историю и смысл монархической власти. Это Стрельникову, как мне было передано, не понравилось.

Возвращаюсь к рассказу. Солдатская масса не имела дисциплины никакой. Но и эксцессов никаких я не наблюдал. Грустно, но и любопытно. Прозревая смысл совершившихся событий, я всё же недоумевал. На фронте ведь всё было спокойно. А это главное. Не явилось в многоголовой армии начальствующих такого типа человека, которому можно было <бы> поручить подавление революции. Даже доблестный генерал Николай Иудович Иванов провалился с навязанным ему каким-то глупцом проектом погашения беспорядков через батальон георгиевских кавалеров. Пока их собрали, пока доехали. Какой-то никому не известный тыловой генерал Хабалов (или Хабаров) усмирял, да министр Протопопов прятался на чердаке, бросив корпус своей вышколенной полиции, которая, сконцентрированная в одном месте, была бы при энергичном руководстве, при таланте ее командира <способна> подавить всякие выступления.

Купив в Петрограде походную церковь, я выполнил цель своего приезда. Купцы торговали, рынки были открыты, продовольствие было. Все дорожало и деньги стали падать. У протопресвитера Шавельского я испросил себе назначение в войска, действовавшие во Франции против немцев. Там был корпус русских войск. Вернулся на фронт в свою дивизию. Мой полк присягнул Временному Правительству. Помню присягу пулеметной роты <бывшую> около 1 апреля. Началось разложение. Митинги. Иду с командиром роты к солдатам. Слышу фразу:

— Пусть нам священник скажет, дадут крестьянам землю или нет, а то и присягать не будем.

Подошли. По команде построились. Сказал несколько слов. Но боевого вопроса не коснулся, указав, что мы должны склонить голову перед свершившимися фактами (отречение Государя и образование Временного правительства) и исполнить военный долг. Присягнули, и я ушел спокойно. Командир роты не предупредил меня о митинге. В штабе полка полное молчание на злобы дня. Праздник Благовещения Пресвятой Богородицы прошел. Очередная рота причастилась Св. Тайн. Офицеров никого ни разу за службой не было как здесь, так и в запасной бригаде. Эксцессов никаких. Слышал об аресте начальника дивизии. Его посадили в землянку на хлеб и на воду. Потом выпустили. Арест прошел безнаказанно для его инициаторов. Пришла бумага о переводе меня во Францию. Сдав имущество, благополучно поехал в Петроград. Полковник был обижен моим уходом. Его не любили. Помощник командира уже митинговал. Где-то он теперь? Какую чашу выпил?

В Петроград прибыл, кажется, 27-28 марта ст. стиля, на Страстной седмице. Тут уже все кипело. Массы волновались. Ожидался Ленин. Солдаты толпами разъезжали бесплатно по трамваям. Приказом № 1 дисциплина была в корне разрушена. Приказ № 2[1] не поправил дела: его никто не читал. Своей части я уже не нашел. Прикомандировался к другой. Своего пастырского долга я уже не имел возможности править. Впрочем, какую-то роту приводил к присяге, кажется, уже в мае. Это уже была наглая толпа. Был на офицерском собрании, которое состоялось под контролем двух фельдфебелей. Стыдно вспомнить этот позор. Офицерство трусливо съежилось. Лишь один держался с достоинством. Все ведь без оружия. Шли нереальные разговоры. Еще раз перевелся в новую часть. Но ни отец протопресвитер Шавельский, ни о. Покровский в Пскове уже не распоряжались своими делами. Им пришлось отойти в сторону. Во Францию не поехал.

17 апреля приехал Ленин. 20 апреля «Совдеп» проявил свою власть запрещением манифестаций на два дня. И все послушались. Социалисты-революционеры, отчаянные борцы против царизма, тут упустили вожжи. Государственная Дума постепенно стушевалась. В начале мая по требованию левых партий ушли из правительства Гучков и Милюков. Власть раздвоилась. Временное правительство с одной стороны, и «Совдепы» с другой. «Солдатня» сбросила с себя всякую узду. Всё понеслось в пропасть.

Началась агитация за полную власть Советов и, значит, против Временного правительства. Июльское выступление большевистских элементов — проба сил. Корниловское выступление[2]. Московское государственное совещание в сентябре. Странная его резолюция — результат противоречивых планов и настроений в управляющих кругах. Большевистский переворот в конце октября подобрал власть в свои цепкие руки. Из официальных источников большевизма известно, что большевиков в партии ко времени переворота было меньше 25 тысяч на всю Россию, но это была умелой ленинской рукой организованная сила и главное — ЕДИНСТВЕННАЯ. Временному правительству всюду чудились массы, а у них уже была пропасть. Всё произвел дикий лозунг: «Грабь (якобы) награбленное!»



[1] Приказы эти изданы самообразовавшейся социалистической властью — Советом солдатских и рабочих депутатов, которых, впрочем, никто не выбирал.


[2] Оно погибло от провокации Керенского.



Возврат к списку


    
Система электронных платежей